– А что вы можете сказать про эти разборки, связанные с водой?
– Ну, там несколько человек с трудом себе провели воду к концу села. Напор тут маленький, а в конце села вообще чуть-чуть идет. А тут Хабиб построил свой замок. Других вариантов у него тоже не было, так что он воду хотел к себе пустить. Три-четыре хозяйства были против, но они никогда не устраивали разборки, не ругались. Иногда спорили, и имам пытался маслиат [примирение] сделать. Не знаю, чем закончилось.
– А какие это люди, с которыми он спорил?
– Все хорошие. Все. Как один все молодцы, богобоязненные, тихо свои дела делают. Дружные братья. Ни за что никто бы из них не сделал ему ничего плохого. Тем более за воду. Она же баракат Аллаха.
Я подумал, что если вода – это баракат Аллаха, то можно было бы дать возможность и ему провести воду.
– Поэтому они и оставили его.
– Кого оставили?
– Хабиба оставили. Целый год с ним воевали, а в конце концов дали провести воду.
– Дали? – От удивления я подался вперед.
– Да. Он собирался начать весной. Снег пошел, уже ничего не сделаешь. Земля тоже замерзла.
– Хорошо. – Я пытался вспомнить, что еще нам надо обсудить, и сообразил наконец: – А что вы знаете про конфликт Хабиба и Муртуза?
– Какого Муртуза?
– Муртуз, он живет напротив Хабиба. Мне сказали, что это дом отдельно от всех. У него сын еще есть…
– Гасан, – перебил меня Абдурахман.
– Да. Мне сказали, что ваши конфликты чем-то похожи.
– Бедный человек Муртуз. Жены нет, давно умерла. Сам больной, еще и сын тоже.
– А чем болен Муртуз?
– Не знаю, как это называется. У него руки трясутся, и сам уже старый. Где-то шестьдесят, наверное, ему, но выглядит старше из-за здоровья.
– Расскажите все, что о нем знаете, и про их конфликт с Хабибом.
– Муртуз раньше был известным человеком. У него был большой мебельный цех. Там работало много людей, и мой отец тоже. Лет двадцать – двадцать пять назад. Там пожар случился в начале девяностых. Все сгорело. Исчез цех. Потом через год жена тоже умерла. У нее с сердцем всегда были проблемы. И остался Муртуз, уже за сорок лет, с ребенком, которому было один-два года. Не знаю. Перестал говорить с людьми. Продал все, что осталось, и построил себе дом подальше ото всех. И все. Молчит.
– В смысле? Совсем?
– Я тебе скажу, что уже не помню, когда в последний раз слышал его голос.
– А с Хабибом что у них?
– Я особо ничего не знаю. Они, кажется, пришли тоже свататься к старшей дочке. Бедный Муртуз. Конечно, никто бы не отдал ее за его больного сына. Но он, видимо, сам уже не понимает, что происходит вокруг. У них какой-то спор случился, и соседка сказала, что Хабиб их чуть ли не палкой или веником прогнал. У Гасана, кажется, даже кровь была. Не знаю. Может, ударили его по голове.
– Как думаете, Муртуз мог сделать такое?
– Отомстить? Муртуз? – удивился Абдурахман. – Нет, конечно. Он, наверное, даже ложку в руках держать не может.
– А сын? Ему сейчас больше двадцати вроде.
– Нет. Я же говорю, больной он. Как сказать… Слабоумие, да? Не знаю. У него с головой не очень хорошо, но вряд ли его когда-нибудь вели в больницу. Всегда такой был.
– Он неадекватный? Может, он причинял кому-нибудь вред? Может, животным, детям? Просто по улице ходил и ругался сам с собой? Бросал в людей камни?
– Никогда не видел. Он тихий мальчик. Ходит в магазин, домой. Иногда гоняет колесо по дороге. Гуляет по лесу сам по себе. Он может разговаривать, но он сам тоже трусливый. Мы иногда что-нибудь покупаем в магазине им, продукты, и даем Гасанчику. Он всех нас знает. У нас небольшая группа в мечети, на уроки ходим.
– Уроки?
– Коран, чтение.
– А, понял.
– И мы иногда… нехорошо говорить. В общем, он знает нас всех имена, где мы живем, тоже знает, но все равно всегда слегка боится брать нашу садака. Каждый раз как будто в первый раз. Надо уговаривать. Он хороший мальчик, всегда с уважением ко всем. Очень скромный.
– Хорошо, – подытожил я.
К чаю никто из нас толком не притронулся. Разговор получился тяжелым, и, прощаясь с Абдурахманом, я не испытывал облегчения. Стало еще мрачнее и тяжелее, хотя сам по себе Абдурахман оказался частью того хорошего, что было связано с этим селом. Добрый, отзывчивый, с непростым характером (как, видимо, все в этих местах), но мудрый, с мягким сердцем, щедрый, прощающий. Я всегда удивлялся, когда слышал о таких хороших родителях и об их плохих детях, и никогда не мог понять, почему в некоторых случаях яблоко падает так далеко от яблони.
«Не он», – первое, что я сказал себе, когда услышал, как закрываются за моей спиной ворота первого подозреваемого. «Точно не он». Конечно, никогда нельзя быть на сто процентов уверенным… Если следовать законам детективного жанра, то прямо сейчас он мог спускаться в подвал, чтобы продолжить мучить очередную жертву, подвешенную на веревке к потолку. Теоретически возможно все, но мне хотелось верить, что я хоть что-то понимаю в людях. И если понимаю, то это не он.
Я сел в машину. Меня ждал второй в списке подозреваемых, и после разговора с Абдурахманом я понимал, что это абсолютно бесперспективное дело. Но опять-таки… законы детективного жанра.
В конце села меня ожидала развилка. Поверни я налево, и метров через сто уткнулся бы во владения Хабиба. Издалека я видел, что там горит одно-единственное окно. Наверняка дом охраняла пара замерзших полицейских, и сейчас они строили теории относительно этого преступления. Повернув направо, я мог поехать по нечищеной дороге тоже вверх, но там я домов, по крайней мере отсюда, не видел. Сначала я решил доехать до вершины холма, но метров через двадцать передумал. Если бы машина застряла, то пришлось бы наделать шума, а привлекать к себе внимание я не хотел. Поэтому я припарковался возле последнего дома, завернув за сарай, и пошел, пытаясь не сбиваться с дороги, скрытой под толстым слоем снега. В этом снегу я заметил почти заметенные уже следы машины. Вероятно, полиция успела побывать и тут. В этот момент мне захотелось бросить все и повернуть назад.
«Зачем я это делаю? Зачем иду туда? Полиция там была, ничего не нашла. Все говорит о том, что я просто не должен тратить на это свое время. Зачем мне нужен молчаливый дедушка и его больной сын? Лучше вернуться в машину, согреться и продумать дальнейший план действий».
Я уже почти остановился и лишь силой воли заставил себя зацепиться взглядом за точку на вершине холма, куда надо было дойти из принципа, затем, чтобы не разворачиваться просто так. В конце концов, можно было просто полюбоваться видом. И я пошел. Шаг за шагом, представляя, на что сейчас похожи мои мокрые носки, мечтая о том, как вернусь в Махачкалу, сварю кофе в турке, поставлю обе ноги на горячую батарею, включу на ноуте второй сезон «Во все тяжкие» и буду просто кайфовать. Да… Вот это была мечта.
Я добрался до намеченного места и внизу, метрах в пятидесяти, не так далеко от уступа под моими ногами, увидел огороженную территорию и дом в центре. Не то чтобы картина была как из фильмов ужасов, но вид открывался странный. Забор был сделан из всякого хлама: тут и доски, и ветки, и металлические ржавые листы абсолютно разных форм, и пластиковые трубы, и все это связано то ли веревкой, то ли проволокой. Территория, не считая дома и одного-единственного старого дерева, была пустой. Дом издалека казался покрашенным в черный или просто был построен из какого-то темного дерева.
«Уходи, Арсен. Тебе это надо? Там же нет ничего. Вообще ничего. Ну забор, ну дом… Типичная берлога отшельника. Сделай селфи для воспоминаний, выложи в сеть, и все».
Я пошел в сторону забора. Мне было страшно, но в голову опять лезла эта картинка с очередной жертвой, которую может спасти только главный герой. Я точно решил, что пора завязывать с ужастиками. Если они настолько вклиниваются в реальную жизнь, то лучше перестать их смотреть. Всегда любил ужастики и всегда визжал, как маленькая девочка, если из-за угла выпрыгивал какой-нибудь чувак в маске и с топором.
Подойдя ближе, я заметил старую калитку, которая, по всей видимости, когда-то была зеленого цвета, но теперь об этом говорили лишь ошметки краски по углам. Замка никакого не было, лишь жалкий крючок, сделанный из ржавого гвоздя. Я приподнял его и потянул калитку на себя. Со скрипом та поддалась, и вот уже я официально нарушил неприкосновенность частной собственности. Повезло мне жить в Дагестане, а не в каком-нибудь Техасе, где местный житель имел полное право выстрелить за это в меня из дробовика.
«Вот тебе, блядь, и главный герой! Хотел же? Бери – не хочу!»
Приближаясь к дому, я чувствовал под ногами не только снег, но и кочки. Если тут и была протоптанная дорожка, то я точно шел не по ней и после третьей попытки устоять на ногах, используя весь свой внутренний потенциал (который тренер по кунг-фу в конце девяностых пытался во мне, семилетнем, раскрыть; тренер оказался жуликом; я это понял, когда после месяца тренировок так и не смог поймать ни одной мухи рукой, а его арестовали за создание банды и разбойное нападение), упал-таки в снег. Поднялся, выругался и решил, что самое время выкрикнуть что-нибудь, чтобы находящиеся внутри люди поняли, что у них нежданный гость, и не абы какой, а столичный. И самое время подготовить для меня соответствующего уровня прием. Хотя бы чай. С другой стороны, если отец и сын прямо сейчас заняты своими темными делами, то лучше бы аккуратно заглянуть в окошко, увидеть мясо, кишки и быстренько удалиться восвояси.
– Салам алейкум? – сказал я не очень уверенно и, услышав свое позорное приветствие, почти сразу повторил громче: – Ассаламу алейкум!
Никто признаков жизни не подал. Я пригляделся к дому… Если бы я не знал точно, что здесь кто-то живет, то решил бы, что он заброшен. Дом был похож на большую хижину в несколько комнат, и черным он был из-за прогнившего темно-коричневого дерева. Я поднялся на крыльцо и постучал в дверь, которая от моих стуков зашаталась. Постучал еще сильнее, и тогда она медленно, со скрипом отворилась. В прихожей я никого не увидел, и сейчас было са