Провалившись в эти рассуждения, я нервно захрустел пальцами, взглянул на них и увидел каракули, сделанные шариковой ручкой. Когда я учился в школе, для меня всегда оставалось загадкой, как и когда я успевал изрисовать себе руки. Каждый день в течение десяти школьных лет я возвращался домой с такими руками, и это продолжалось по сей день – всякий раз, как мне в руки попадала шариковая ручка, на любом мероприятии. И сейчас я так же смотрел на свои изрисованные кисти, а потом вспомнил шрамы на пальцах Гасана, которого, по моей версии, с детства мучил отец, а может, и не отец вовсе, а похититель, укравший младенца лет двадцать назад из самой обыкновенной, благополучной сельской семьи. Уж больно не похожи они были, и более сорока лет разницы в возрасте вызывали вопросы. Но это было село. Место, где правила не имели большого значения.
Как, впрочем, во всем Дагестане. Иначе я не оказался бы там, где оказался в тот день.
Заур направился в мою сторону.
– Добро. Поздравляю, это старик, – сказал он так, будто признание старика и доказательства не имели никакого значения, а решение принимали несколько человек, стоявшие в коридоре.
– Что насчет того ножа?
– Не наш нож. Кровь баранья, – ответил Заур и приоткрыл дверь.
– А руки? Это настоящая болезнь? Как он это сделал?
– Ух, Арсен. – Заур терпеливо выдохнул. – Врач подтвердил, у него… как это… Паркинсон. Как у Мохаммеда Али. Та же хуйня.
– А как тогда он это сделал? Это же старик.
– Я не понимаю тебя, пацан. – Заур выдохнул еще раз, уже более раздраженно. – Ты же сам его сюда усадил. В чем проблема? Совесть?
– Да! А если мы ошиблись?
В нашу сторону шли остальные переговорщики, Заур остановил их рукой, слегка грубовато взял меня за плечо и отвел в темный конец коридора.
– Мы не ошиблись, – сказал он тихо и оглянулся, как будто от содержания нашего разговора зависела его репутация. – Мы были у него там, в мастерской, которая ниже дома. Он делает стулья. До сих пор. Не знаю как, но делает. Ты же сам слышал стуки. Я не знаю, он, видимо, такой невъебенный мастер, что даже с такими руками бьет четко по гвоздям. Если он может делать стулья вручную, то засунуть нож в человека точно может. Что еще? – Заур уже не скрывал своей злости. – Хочешь знать, как он, блядь, наносил удары? Откуда знал, куда бить? Криминалисты сказали, что он бил в конкретные места, в органы. Откуда? Вот. – Он раскрыл свою папку, покопался, вытащил оттуда старый выцветший документ и показал мне.
– Что это?
– Ветеран Афгана. Поверь мне, тех, кого отправляли в Афган, учили управляться с ножом, а этот вообще был инструктором по боевой подготовке. Машина, на хуй, для убийства, а не просто зеленый пацан с автоматом. – Заур ткнул пальцем в стену, за которой сидел Муртуз.
Я некоторое время просто смотрел на документ. Не для того, чтобы изучить его, а просто обдумывал услышанное. Что-то не давало мне покоя. Заур опять выдохнул:
– Эй! Я знаю, что ты чувствуешь. Это ответственность. Впервые за свою жизнь. Это нелегко, но ты сделал все правильно. Четко все разложил. Все, что мы не увидели, увидел ты. Не напрягайся, Арсен. Видишь, я даже имя твое запомнил. Теперь оставь это на меня. Ответственность на мне. Ты показал, но я сам принимал решения. Ты и так сделал все самое сложное и привел нас четко к нему. Доверься моему опыту. Я чувствую его вину. Он все сам понимает.
– Когда ты обвинял Али, ты тоже говорил, что чувствуешь, что с этими охотниками что-то не так, – выдал я. Это могло обидеть Заура и, кажется, обидело. – Говорил, что эти охотники подозрительные.
– Ошибся! Сука, я ошибся, что еще сказать?! Один раз промахнулся. Но тут даже никакого чувства не нужно. Мы в доме, блядь, нашли одежду убитой! Сука, ебаный завод ножей. Все. Если у тебя нет других подозреваемых, то перестань моросить. Иди отдохни.
Заур пошел обратно к двери, где его дожидались остальные.
– А если есть?! – крикнул я ему вслед, и эти слова эхом прокатились по коридору.
Глаза всех полицейских устремились на меня. Ахмад, который подписывал какие-то бумаги, приложив распечатку к стене, вдруг замер, ожидая, чем закончится наш разговор, похожий на разговор двух мошенников, чей план рушится на глазах.
– И кто, блядь? Кто еще? Я?! – заорал Заур.
– Гасан, – сказал я. – Я так чувствую.
– Теперь Гасан? Просто пиздец! Чувствует он… Ты думаешь, я об этом не подумал? Какой еще Гасан? Этот сопливый тормознутый пацан? Который нож в руках правильно держать не может?
Я подошел ближе и показал Зауру свои разрисованные пальцы.
– Вот, – сказал я.
– Что? Что это? Пальцы?
– Давай я попробую доказать.
– Блядь! – бросил под ноги Заур.
– **** ***? – спросил Ахмад из-за его спины.
Как я понял, он хотел узнать, что произошло.
– Возможно, мы ошиблись, – сказал я громко, зная, что этот Ахмад больше полагается на здравый смысл и на свою совесть, нежели Заур, и последний в порыве ярости швырнул в стену папку.
– Да ебана в рот! – Заур раскинул руки в стороны, не понимая, что со всеми вокруг не так.
– Дай мне попробовать, дай шанс, – начал я умолять его. – Вы ничего не теряете, дай поговорить, пять минут. Вы уже получили признание, просто дай мне попробовать.
– Что он говорит? – спросил Ахмад, подойдя к нам. – Что попробовать?
Заур, не отвечая на его вопрос, жег меня взглядом, а потом сказал:
– Пять минут.
– Я сейчас, – крикнул я и побежал в свой номер прихватить кое-что, что за время поездки мне пока ни разу не пригодилось.
Вернувшись, под ошеломленными взглядами полицейских я один вошел в кабинет, где сидел Гасан.
– Выходи, – скомандовал Заур полицейскому, охранявшему мальчишку, и тот вышел.
Следователь остался у дверного проема, а я пошел в сторону Гасана. Он задумчиво смотрел на меня. На столе рядом с ним стояла тарелка с крошками безе.
– Надоели, кричат все, – сказал я и сел напротив него. – А тебе? Эти все надоели?
Гасан кивнул.
– Постоянно спрашивают про наши секреты. И про мой секрет рассказали тебе. Про ножи.
– Я люблю секреты, – сказал Гасан. – Я никому не рассказываю секреты и твой тоже не расскажу.
– Спасибо. Ты настоящий друг.
– Я с тобой не друг. Ты с ними друг. – Он кивнул на дверь.
– Я им не друг. Я вообще не отсюда. Я из города, меня, как и тебя, можно сказать, арестовали. Они заставляют меня снимать все. А тебя заставляют говорить то, что ты не хочешь говорить, да?
– Да, – согласился Гасан, и я подумал, что из меня получился бы неплохой мастер допросов.
– Хочешь, я помогу тебе отсюда выйти?
– Я ничего про нее не скажу! – вскрикнул Гасан.
– Мне и не нужно! Мне это зачем? Помнишь, когда я был у тебя в гостях, я спросил тебя про нее, ты сказал, что это секрет. А что я тебе тогда ответил?
Гасан промолчал.
– Я сказал: «Хорошо». Это твой секрет, а не мой. Мне он не нужен. Я тебе по-другому помогу отсюда выйти. Ты сказал, что любишь ножи. Да?
Он кивнул.
– Но я люблю ножи больше тебя. У меня дома гора ножей.
– Ты врешь. У меня много ножей. У меня больше.
– Я могу доказать. Я мастер ножей. – Я вытащил из кармана свой перочинный нож и затылком почувствовал, как напрягся Заур. Мне даже показалось, что дверь слегка заскрипела.
– Дурацкий нож, – прокомментировал увиденное Гасан.
– Другие у меня забрали, а этот я спрятал. Потайной карман, видишь? – Я бросил нож в карман, и он утонул внутри пуховой куртки. Я отвернул карман, и ножа там не оказалось.
Гасан воровато взглянул в сторону двери. Кажется, он поверил в мой тайный карман (точнее, в обычную дырку).
– Не волнуйся, они заняты другими делами. Давай проверим, кто из нас больше любит ножи. Если ты выиграешь, я попрошу, чтобы тебя отпустили. Они отпустят, ты же не виноват. – Я кое-как достал нож обратно.
– Игра?
– Умеешь вот так? – Я раскрыл ладонь, положил ее на стол, а ножом начал поочередно бить между пальцами.
Гасан кивнул.
– Ты медленный, – сказал он.
– Это ты медленный. Посмотрим, кто быстрее. У меня только один нож, я дам его тебе, а сам буду делать ручкой. Кто раньше попадет по руке, тот и проиграл. Пойдет?
– Да, – уверенно ответил Гасан и потянулся к ножу.
Чуть помедлив, я вложил его в руку предполагаемого убийцы. Он подкинул нож вверх, тот, прокрутившись в воздухе несколько раз, рукоятью упал четко в ладонь Гасана. Руку мастера я узнал сразу (в ножах я ни хрена не понимал) – по движениям его пальцев, по тому, как он, положив нож на вытянутый указательный, определил его вес, центр тяжести.
Мы заняли стартовые позиции.
– Начнем медленно и будем ускоряться, – сказал я.
Гасан, возбужденный предстоящим соревнованием, уже не слышал меня.
– На счет три. Раз, два…
Его глаза бегали то по моим пальцам, то по его, изрезанным. Будто математик, он что-то просчитывал.
– Три!
В одной руке нож, в другой ручка застучали по столу почти одновременно. Мы держались на одной скорости.
В школе я был чемпионом по этой шалости, оставлявшей на партах точки чернил, а на пальцах в случае промаха иногда и кровавую ранку. Легко побеждая противников, я мысленно представлял, что делаю это ножом, что девочки охают при виде скорости, которую я набираю. Это был редкий случай, когда такой хиляк, как я, мог хоть чем-то выделиться в классе, полном спортсменов. Однажды, набравшись смелости, я взял из дома маленький нож для масла, пошел на занятия и, остановившись во дворе школы, решил отрепетировать свое выступление. Уселся в беседке, где обычно собиралась школьная шпана, в карманах которой наш физрук периодически находил не очень умело скрученные косяки, положил руку на скамейку и принялся за дело. Постепенно я ускорялся, диву даваясь, насколько круто у меня получается. В руке блестел настоящий нож. Моя скорость достигла предела, и я смог несколько секунд ее удерживать, пока нож не пробил мягкие ткани безымянного пальца. Я завопил, скорее от ужаса, чем от боли, хотя и боль довольно быстро подала сигналы в мозг. Кожа и мясо болтались в воздухе, а кровь брызгала во все стороны, пока я неконтролируемо махал рукой. Я до сих по