р убежден, что видел в тот день свою собственную кость. Мой поступок закончился четырьмя швами и по сей день не совсем исправно работающим безымянным пальцем левой руки, благо я правша и благо безымянный палец для человека самый бесполезный (может, потому он и безымянный).
Шрам после того дня до сих пор красовался у меня на пальце, но он и в сравнение не шел с десятками похожих шрамов на обеих руках Гасана.
В нашем соревновании я довольно быстро начал сдавать позиции, а потом, ткнув кончиком ручки в большой палец, вскрикнул. Признав поражение, я улыбнулся. Но Гасану было плевать на мою неудачу. Он неистово лупил кончиком ножа по столу. Возможно, впервые он делал это перед восторженными зрителями. Его глаза не моргали, а выражение лица было холодным и жестоким. Я бы даже сказал, убийственно жестоким.
Пораженный его умением управляться с ножом, я тихо сказал самому себе:
– Ты их убил…
Этих слов хватило, чтобы взгляд Гасана изменился, а рука замерла. Он посмотрел на меня. В такой момент в книгах пишут: «Маски были сброшены». Теперь уже вполне осознанно я добавил:
– Это ты…
– Не я, – возмутился он, смотря поочередно то на меня, то на руку с ножом, все еще упертым меж его пальцев в стол. – Это не я!
– Ты! – крикнул я, не понимая, что на меня нашло, но в тот момент я был в этом уверен.
Никто на моей памяти, ни один мясник не управлялся с ножом так виртуозно. Я сразу нашел этому объяснение: с таким отклонением, с таким количеством свободного времени ножи вполне могли стать смыслом его жизни, именно такой человек и мог быть владельцем комнаты, полной самых разных ножей. Именно такого человека отец мог обучить наносить удары, четко зная, какими будут последствия. И теперь я был уверен, что именно он был способен нанести десятки ударов Хабибу, и так быстро, что тот не успел ничем ответить.
– Ее убил дада! – заорал он так, что вены на его шее готовы были лопнуть. – Это дада! – Заостренный металл взметнулся в воздух и оставил борозду на рукаве моей куртки.
Я почувствовал жжение в плече и схватился за него другой рукой. Следующим движением, ровно по прямой, Гасан направил нож мне в грудь, но в последний момент стол ударился ему в ноги, и он повалился на пол. Заур со всей дури еще раз ударил по столу ногой так, чтобы тот опрокинулся прямо на Гасана, а затем вспрыгнул на стол, пытаясь удержать своим весом убийцу внизу. Гасан на полу орал как сумасшедший, размахивая ножом, и умудрился порезать Зауру ногу. Следователь зашипел, но тут подлетел Ахмад и ударом ноги выбил оружие из рук Гасана. Нож ударился об стену, словно им выстрелили из ружья. Гасан вскрикнул, но причинить кому-либо вред он больше не мог. Ахмад прижал коленом его руку и скрутил ее. Я помню, как в тот момент подумал, что, вероятно, этот начальник полиции в молодости был крутым милиционером, раз в таком возрасте так ловко все это проделал. Гасан запыхтел. Со всех сторон навалились сотрудники, Заур, хромая, слез со стола и плюхнулся на пол. На Гасана надели наручники. Его лицо, наполовину серое от пыли, наполовину налитое кровью, судорожно поворачивалось во все стороны, и я вспомнил, что ощутил эту силу жилистых мышц вчера, когда он схватил меня за плечо и завел в дом.
Тяжело дыша, Заур просто указал сотрудникам на выход в коридор, и те увели преступника.
– По… пока… покажи… – пропыхтел он, указывая на руку, которую я держал. – Пока… жи.
Я не понял, что ему нужно, и, в очередной раз замерев, как олень, смотрел на него. Подошел Ахмад, медленно разжал мне правую руку, которой я сжимал куртку и рану где-то под ней. Я почувствовал влагу на рукаве моей теперь уже липкой кофты. Ахмад аккуратно потянул рукав вверх. Я попытался посмотреть на рану, но он скомандовал, чтобы я продолжал смотреть вперед. Как послушный пес, я выполнил команду и почувствовал, что он чем-то туго обматывает мне руку.
– Сейчас приедет скорая, ничего страшного, несколько швов, и будешь как новый, – сказал спокойно Ахмад, а потом бросил типичную для людей его возраста шутку: – До свадьбы заживет, да?
– Да, – ответил я.
– Как, Заур? – Он мотнул головой, указывая на ногу следователя. Видна была лишь аккуратная прорезь в брюках в районе щиколотки, будто кто-то серьезно промахнулся ножницами.
– Хуйня, – прошипел Заур в своем стиле, посмотрел на мою руку и сказал: – Говорил же, такие, как ты, долго не живут, – и рассмеялся, и закашлялся одновременно.
– Ты хоть по утрам вставай бегать, – прокомментировал его тяжелое дыхание Ахмад.
– Очень вовремя, – ответил Заур, слабо улыбнувшись.
Ахмад, помотав головой, тоже усмехнулся, а мой мозг продолжал загружать все произошедшее. Лишь спустя несколько дней Заур сказал, что я сидел с такой улыбкой, «как будто окончательно ебнулся головой. Я даже подумал, что придется тебя сдать куда-нибудь».
В коридоре послышались крики. Ахмад встал и выглянул туда.
– Чё с ним теперь? – спросил Заур.
– Теперь кричит, что отец их убил, – сказал Ахмад.
– За слова отвечаю, посажу обоих на электрический стул, – пробормотал Заур. – Обоих, вместе.
– В России нет смертной казни, – оживился я. – То есть она официально существует, но с девяносто седьмого года не применяется. Вообще это спорный вопрос, никто точно не может сказать, отменили ее или она есть…
– Заткнись уже, – бросил Заур. – Я просто засуну им в уши эти провода и включу свет (он указал на одинокую лампочку, висевшую на старом проводе над нами). Точно не ошибусь. Да где эта скорая?!
– Не жалуйся, у тебя же царапина, – сказал Ахмад и подмигнул мне.
Заур тяжело встал и захромал к выходу. Из глубины коридора едва слышно прозвучало:
– Это для героя. Эй, чай-май будет или что?!
Часть 2
Зазвонил телефон. Я открыл глаза и посмотрел на старые настольные часы, принадлежавшие предыдущему владельцу этого рабочего стола. Казбек Абдуллаевич, так его звали, уходя на пенсию, устроил нам праздник и торжественно передал мне свое место с прекрасным видом на Махачкалу (если к Махачкале применимо такое понятие). Ему было шестьдесят четыре, это был грузный мужчина, свято веривший в то, что свободу слова надо уважать и перед правдой все равны, но есть те, чья правда немного равнее остальных. Ходили слухи, что от правительства ему перепало небольшое вознаграждение за освещение в исключительно позитивном русле реконструкции главной улицы Махачкалы – проспекта Имама Шамиля. Примерно через два месяца после увольнения он умер, и в моем профессиональном окружении вдруг начали интересоваться, каково мне занимать место человека, который просидел на нем около тридцати лет и вот только что умер. Не ощущаю ли я его присутствие? Не кажется ли мне кресло все еще теплым после его ухода? Я отвечал, что не ощущаю, так как с делами мертвых знаком не понаслышке, и тогда все вспоминали «то самое дело в селе N». Я скромно отмалчивался, а потом задолбался и купил себе новую мебель. Теперь место было старым, а мебель новой. От прежнего владельца остались лишь часы, которые я сохранил не из каких-то сентиментальных или суеверных соображений, а потому что они отвечали своим задачам – всегда работали, и приятным бонусом был отвратительный звук, который издавал встроенный в них будильник.
На часах было 6:14, солнце уже взяло свое, а чертов телефон продолжал звонить. Кое-как сфокусировав взгляд на экране, я прочитал имя: «Амир Алиаматович».
– Да? – ответил я, потирая лицо.
– Салам алейкум, доброе утро! С днем рождения, солдат пера и листа!
– Доброе… Ваалейкум ассалам, спасибо…
– Спишь?
– Амир Алиаматович, шесть утра…
– Я в курсе. Ты думаешь, я позвонил в такую рань, чтобы поздравить тебя? Не дождешься. Я звоню, чтобы сказать, что свой подарок ты можешь забрать прямо сейчас из Гаджиевского парка.
– Какой подарок?
– Догадайся сам. Весит около восьмидесяти килограммов, он весьма бледный, кое-кто даже скажет, что убийственно бледный.
– Так, кто? – спросил я, поняв, о чем идет речь. Давно не было ничего подобного, так что этот случай воистину был подарком ко дню рождения.
– Без понятия, но говорят, кто-то известный. То ли политик, то ли звезда.
– Я выезжаю. – Выскочив из-за стола, я снял со спинки стула борсетку и рванул к выходу.
Зазвучала отвратительная мелодия. Будильник выполнил свою функцию – напомнил мне, что я должен найти в себе силы проснуться, поехать домой, переодеться и отвести ребенка на утренник, однако планы слегка изменились. Утренник, конечно, в приоритете, но упустить такую возможность я не мог.
– Опять ночевал в офисе? – спросил шеф.
– Да, я заканчивал дело по высоткам.
– Но оно никуда не спешит.
– Я просто хотел поработать, Амир Алиаматович.
– У тебя все хорошо?
– Да, да. Все, я выхожу, куда мне?
– К памятнику, в большом парке.
Где-то на половине пути до меня окончательно дошло, что я еду на место убийства. Спал я чуть меньше двух часов, и мозг требовал от меня объяснений, поэтому я попытался как можно более четко сформулировать, что и зачем делаю.
Очень хотелось закурить, но я обещал бросить. Не то чтобы я очень хорошо держу обещания (супруга подтвердила бы), однако избавиться от пагубной привычки мне очень хотелось. В этот день мне исполнилось двадцать семь, но чувствовал я себя на сорок с хвостиком.
Новостной ресурс, в котором я работал, был государственным, а посему чисто теоретически я имел доступ к мероприятиям, резонансным событиям и высокопоставленным источникам. Теоретически. На практике, хоть я и являлся одним из самых популярных в республике авторов, в делах государства я был персоной нон грата. Естественно, из-за своей альтернативной оценки происходящего в республике, да и в целом в стране. Причинами, по которым я все еще оставался частью информационного пространства, были «то самое дело» и награда из рук бывшего главы республики, о которой я так мечтал много лет назад, сидя в мрачном номере села N, за день до поимки убийцы. Все это к тому, что я ничуть не удивился, когда сотрудники полиции отказались пропустить меня на место преступления. Даже если бы я показал им награду и фотографию, сделанную в Белом доме, шансов у меня не было.