– Ле, водитель, – возмутился полицейский и, потеряв интерес к багажнику, закрыл его.
– Сейчас, – ответил я и вместо того, чтобы заглянуть в конверт, просто сунул туда руку, нащупал что-то и вынул. – Ах, сука! Блядь!
Я в панике выскочил из машины. Телефон оказался где-то под сиденьем, а куда делось содержимое конверта, мне было плевать, лишь бы подальше от меня. Из-за машины выбежал полицейский, взглянул на меня, потом, проследив за моим взглядом, вынул пистолет и медленно пошел к машине. Показал мне жестом, чтобы я не двигался с места. Пистолет меня сразу припугнул не только потому, что это пистолет, но и потому, что он не был направлен в сторону предполагаемой угрозы, то есть в салон. Сержант Абдулаев прямо сейчас пытался определиться, в какую сторону направить дуло.
– В машине есть кто-нибудь? – спросил он.
В ответ я помотал головой, но не сразу. Потому что после моей находки так уж сразу ответить на этот вопрос было трудно. Вроде никого, а вроде и есть кто-то.
Сержант бросил быстрый взгляд внутрь, потом опять на меня. Потом до него дошло, что он увидел, и он опять посмотрел внутрь, потом опять на меня. Я попытался встать.
– Г|одо ч|а! – закричал он, потом, опомнившись, повторил, теперь уже на русском: – Лежать! Эй, лежать, сказал!
– Я тут ни при чем! Это было в посылке!
– Рот закрой! Повернулся! Лицом в пол, руки на затылок! – рявкнул он.
Я выполнил команду.
– Не двигайся, братан! Разберемся! – Сержант вынул рацию и сказал в нее что-то на аварском, затем повторил: – Килиш ****! Килиш! Палец! Да! Человеческий! У, мажгидал аско! «Приора», серебряная. У. Давай. Хеко!
– Эй, это не мое, – начал опять я, вдыхая земляную пыль. – Я говорю, лежало внутри письма!
– Лежи спокойно! Я тебя уже понял, будем разбираться. Я надену на тебя наручники, понял? Это нужно.
Когда мы оба замолчали, еле слышно зазвучал динамик моего телефона. Вероятно, Заур что-то кричал в трубку.
– Возьми телефон. По-братски, возьми телефон! – взмолился я.
– Тормоза, – сказал он. – Наручники. Не двигайся, мы сейчас будем разбираться.
– Да блядь, хватит разбираться! Возьми телефон! Это Заур!
– Мне похуй, кто там, – бросил он.
Наручники защелкнулись на моих запястьях, но не так жестко, как в фильмах, чтобы преступник начал корчиться, а ему сказали «Заткнись!».
– Это Заур, я не помню его фамилию. Следственный комитет, много лет тут, во всем районе, работал.
– Тут много кто работал. – Он опять вытащил рацию. – Задержал. Махачкалас журналист абуна. Да.
Телефон снова подал голос.
– Хвост Шайтана, блядь! Хвост Шайтана! – завопил я и повернул к нему лицо.
Сотрудник несколько секунд размышлял, глядя на меня, потом посмотрел на телефон.
– Заур, который Хвост Шайтана. Возьми трубку.
Долгие размышления сержанта Абдулаева завершились полным и безоговорочным моим поражением, потому что он растерянно ответил: «Не буду я говорить с ним! Мне эта не нада!» – и отвез меня в домик администрации, где пять лет назад я чинил принтер. Меня посадили в уголок на скамейку, как непослушного мальчишку в детском садике. К сожалению, ради меня никто не собирался брать в аренду отель и оборудовать в нем комнату для допросов.
– Делай, как я говорю, хорошо? – сказал сержант Абдулаев. Его акцент был почти смешным.
– Да.
– Аварец?
– Нет.
– Хорошо. Тогда сиди тиха.
Полицейский принялся заполнять документы, кому-то звонить и трындеть на очень сложном аварском диалекте, я же, как шпион, пытался по мере возможности переводить его слова, но эта самая мера возможности почти сразу свелась к нулю. На такой скорости я ничего не мог понять. Зато я понял по взгляду бабули, что она меня узнала. Она с удивлением изучала того самого Властителя принтеров, а потом неодобрительно покачала головой. Был хороший мальчик, стал плохой. Еще бы, всякие убийства до добра не доведут…
На стол перед сержантом лег прозрачный пакет с пальцем. Периодически он бросал на него взгляд и отворачивался. Зазвонил городской телефон, бабуля ответила на звонок, потом удивленно посмотрела на полицейского и сказала:
– ***** ******** ***, – что ожидаемо переводилось как «Хвост Шайтана звонит».
На лице полицейского нарисовалась гримаса легкого страха. Он медленно подошел к телефону и ответил на звонок. Через семь-восемь одинаковых ответов «у» (что переводилось как «да»), он подозвал меня и протянул мне трубку. Я всем своим видом пытался ему показать, что руки у меня за спиной в наручниках, наконец он понял это и положил трубку мне между ухом и плечом, а сам начал высвобождать меня из оков.
– Заур! – крикнул я.
– Хули орешь? Ты как?
– Нормально. В конверте был палец!
– Я в курсе. У меня тоже.
– Что «тоже»?
– Тоже конверт. Тот же текст, и ебаный палец тоже был там.
– Чей он? – спросил я.
– Без понятия. Отдал уже криминалистам. Они изучают. Около трех дней, судя по состоянию, он без хозяина. Остальное не по этому телефону. Тебе вернут твои вещи, я тебя поздравляю.
– С чем?
– Ты снова, сука, попал в передрягу. Просто магическая способность ничего не делать и создавать себе проблемы. Заселишься обратно в гостевой. Помнишь, как туда проехать?
– Да, но я бы уехал лучше.
– Вот, блядь, теперь захотел уехать, а нельзя! Заводят дело. Не на тебя, просто ты теперь свидетель. С тобой должен будет пообщаться следователь, который возьмется за это дело.
– Кто это?
– Салим. Помнишь такого?
– Нет.
– Он был моим помощником, тогда, во время расследования.
– Да, вспомнил. Неприятный парень. Все время играл в карты на телефоне.
– Зато хороший следак. У меня учился. Он сейчас в отпуске. Отдыхает в горах. Связи с ним нет, но я договорился, чтобы дело досталось ему. Пиздец будет подарок, когда вернется. В общем, просто так отмазаться не получится у нас с тобой. Ответишь на вопросы – и домой. Понял?
– Я был бы рад, если бы вы нашли время сюда заехать. Для поддержки. Вместе все сделаем.
– Даже не надейся. Мне эти перья не нужны. Сука, блядь! Только начал нормально жить, а тут, блядь, палец по почте пришел! Даже не думай. Я точно так же отвечу на вопросы, и все. Пусть сами разбираются. Я, на хуй, жертва. И ты – жертва. Пусть нас защищают от него.
– От кого?
– Вот это уже хороший вопрос. Кто мог прислать пальцы, как думаешь?
– Я перезвоню, – ответил я и положил телефон.
Оказавшись в машине, я на всякий случай осмотрел ее на предмет наличия еще каких-нибудь чужих частей тела и спокойно перезвонил Зауру.
– Где ты? – сразу спросил он.
– Еду в кафешку. Мне надо поесть. Потом спущусь к отелю. Насчет пальцев. У меня только один вариант – это Муртуз. Кто еще напишет сообщение «Ты убил моего сына». Какие еще могут быть варианты?
– Ты видел текст? Русский язык. Слова вывел аккуратно, без тряски. Старику с этой болезнью… да он чаю не может выпить нормально. Как он его написал?
– Не знаю.
– И ты стоял рядом с Муртузом, так?
– Я стоял напротив него, а между нами была могила Гасана, которого мы, по его мнению, убили.
– Как он отреагировал? Сказал, сделал что-нибудь?
– Нет. Прочитал молитву со мной, и все. Мне кажется, что когда он меня увидел, то сразу узнал.
– Какой он сейчас?
– Вы спрашиваете, похож ли он на человека, который на досуге любит отрубать людям пальцы? Нет. Старый, слишком старый. Он, конечно, может обманывать, но не думаю. Он простой старик.
– Блядь, простой старик, который любит писать письма…
– Да, простой старик! – выкрикнул я.
– И что?
– Да нет, вижу его! Идет в сторону дома. Еле передвигается. Он теперь с тростью. – Я медленно поехал за ним.
– Как бы его… как бы его вычеркнуть? – задался вслух вопросом Заур.
– В смысле «вычеркнуть»? Замочить, что ли?
– Какой еще замочить! Он и так полумертвый. Как его вычеркнуть из списка подозреваемых? Если мы найдем тела, будет легче.
– Чьи тела?
– Владельцев пальцев. Но есть надежда, что они еще живы.
– Это два человека?
– Да. И твой, и мой – это большие пальцы правых рук. Мужских. И даже явно заметна разница в возрасте. Так сказал судмедэксперт. По итогу у нас есть кто-то, кто держит в заложниках или убил двоих мужчин, лишил их больших пальцев и выслал нам с обвинением в убийстве сына. Сука, конечно, это может быть только Муртуз. И еще: он вырезал их, не срубил одним ударом, не оторвал, а взял нож, или мачете, или, блядь, что-то другое – острое – и аккуратно обработал эти пальцы, а когда дошел до костей, четко рубанул между косточками по хрящам и суставу. Ебаный мясник.
– Вы сейчас на что намекаете? – спросил я, резко останавливая машину. На секунду в глазах у меня потемнело. Я не мог допустить даже малую вероятность того, что мы ошиблись.
– Ни на что… – ответил не совсем уверенно Заур. – Пока ни на что.
– Нет, блядь! Вы это имели в виду! Вы хотите сказать, что убийца на свободе? Тот самый?
– Молись, чтобы это был Муртуз, и тогда все будет на своих местах…
– Я не понимаю!
– Лучше бы это был Муртуз, потому что других вариантов у нас нет. И тогда, можно сказать, мы посадили виновного, хотя бы на пять лет.
– Вы издеваетесь! Вы хотите сказать, что Гасан не был виновен? Это же я его посадил! – заорал я в телефон что было сил.
– Не ты! Я! Не паникуй. Спокойно. Слушай меня. Это я посадил и его, и отца. Я, а не ты! Понял?! Я все проверял, и это я решил, что ты прав. Ты просто помогал следствию! И это еще не факт! Еще непонятно, кто кого убил. Сейчас нам нужно понять, чьи это пальцы, в каком состоянии эти люди и где они находятся. Люди – вот что важно. Понял? И не нам, а следствию! Мы тут ни при чем! И главное сейчас – люди. Про свою совесть подумаешь потом. Понял?
Я подумал о том, в какую же дикую ситуацию может загнать себя человек. Прямо сейчас я смотрел на старика, еле ковылявшего в сторону дома, старика, для которого этот почти незаметный глазу угол подъема был серьезной проблемой, и надеялся, что именно он убийца. Надеялся, что если мы и ошиблись, то не так сильно. Надеялся, что Гасан в любом случае должен был сесть как соучастник, а значит, если он совершил суицид в тюрьме, то я тут ни при чем. «Пожалуйста, будь им. Будь человеком, зарубившим целое семейство! Или хотя бы будь его отцом!»