– Молчит не только он. Все ебанулись, – опять выругался Заур. – Что-то произошло там. Полиция на взводе. Ты помнишь Ахмада? Начальника местного РОВД. Он был на допросах тогда.
– Помню.
– И он молчит. На самом деле у нас испортились отношения после смерти Али. Вообще после всего того дела он перестал отвечать на мои звонки. Ахмад что-то мутит. Я отправил Каримдина узнать.
– Да, – ответил я.
Моя машина опять остановилась на развилке между двумя подъемами. Один – непроходимый для машины – на холм. Второй – щебенка – прямо к воротам дома Хабиба Гамзатова. Туда я и ехал.
– Ты поел?
– Да.
– Значит, едешь в гостевой?
– Да.
– Смотри у меня. Все, на связи.
– Да.
Заур отключился, а я вышел из машины и направился к воротам. Это были именно те ворота, что ожидали завершения строительства стены, когда я впервые подошел к этому дому. Они, как и сам дом, выглядели для этих краев неестественно. Слишком дорого, слишком броско, слишком горделиво, и возвышенность, на которой дом был построен, подчеркивала это. Я вспомнил о том, что, по мнению некоторых жителей села, Хабиб был хоть и уважаемым, но не слишком приятным человеком. В своих речах он ставил себя выше остальных и позволял себе слишком резкие высказывания, даже если и был прав насчет тех или иных потенциальных женихов. Но убивать его за это…
Я позвонил в домофон и стал смотреть в окна второго этажа, надеясь увидеть там кого-нибудь. Дом не выглядел заброшенным, но на мой звонок никто отвечать не собирался. Я решил, что могу слегка нарушить закон, а заодно и границы частной собственности. Перебраться через стену по газовой трубе было вполне реально, а дальше уже можно было разобраться, как попасть в сам дом. На крайний случай я был готов и стукнуть легонько камнем по окну первого этажа.
Ухватившись за трубу, я уперся ногами в стену. Облицовка была шершавой, так что сцепление с подошвой ощущалось надежным. Мелкими шажками, будто гусеница по ветке, я полез вверх и где-то на середине пути услышал, как дверь дома отворилась и кто-то пошел к воротам. Пришлось прыгать вниз. Приземлился я не очень аккуратно – нога в области щиколотки запульсировала болью. Я поковылял обратно к воротам. Они отворились, и передо мной оказалась женщина средних лет.
– Здравствуйте, – сказал я.
– Здравствуйте… – ответила она, и я заметил на ее лице некоторое замешательство. – Вы… этот журналист. Который раскрыл дело…
– Да, – перебил ее я в надежде обойти все эти поздравления с «раскрытым» преступлением. – Арсен Абдулкеримов.
– Ой, чем я могу помочь?
– Извините, хочу уточнить, кто вы?
– Маликат. Я сестра Хабиба.
– А вы тут живете?
– Живу ниже по улице и смотрю за домом. Хочу сказать вам, что мы очень благодарны, что вы с полицией раскрыли… этот ужас. Это же вы нашли убийцу? Того мальчика.
Вместо ответа я кивнул. Просто потому что не знал, что ответить. Эта женщина смотрела на меня с какой-то спасительной надеждой. Я пытался найти середину между правдой и обманом. Но в действительности мне хотелось сказать, что убийцу я ищу прямо сейчас.
– Чем могу помочь?
– Я… мы пишем новый материал. Статью. Хотим рассказать об этом деле.
– Вы хотите снова все поднять? – удивленно уточнила она.
– Нет, наоборот… мы… мы хотим рассказать о семье. О вашем брате и племянницах. Какими они были, – ответил я, придумывая на ходу. – Мне кажется, это важно, чтобы люди знали, какими они были. Чтобы не забывали. Не об их смерти, а об их жизни. Друзья, одноклассники, коллеги.
– Да…
– Мы на самой ранней стадии. Через четыре месяца будет ровно пять лет. Я как раз вернулся в село, чтобы написать об этом. Если вы не против, я бы… не знаю даже, мне как-то неудобно. Я могу осмотреть дом? Сделать пару фотографий? Они и так есть в сети с того ужасного дня, но я хочу посмотреть, каким был дом до. Ну или какой он сейчас…
– Понимаю, но это как-то… Даже не знаю. Мне кажется правильным то, что вы делаете, но это… Это женские комнаты.
– А, да, конечно. Я не собираюсь копаться в шкафах, я просто хочу взглянуть на все в целом. Сделать пару фотографий, не для публикации. Чтобы потом описать в статье. Я вам покажу все, что сфотографирую.
– Ну хорошо, – согласилась она и, пока мы шли от ворот к дому, прослезилась.
Я вошел за ней в дверь. Мой план заключался в том, чтобы попасть на второй этаж, в комнату старшей сестры. В отцовской комнате мне искать было нечего, так как полиция вынесла и изучила все, а до комнат девушек руки у них не дошли. Ведь никто не стал рассматривать другие мотивы преступления, кроме профессиональной деятельности отца. А когда мы сделали то, что сделали, все просто согласились с тем, что убийцами могли быть Муртуз и его сын. Суть конфликта была ясна: они пришли свататься к старшей дочери, в ходе «переговоров» что-то не заладилось, и Хабиб погнал их со двора то ли палкой, то ли веником. Эти события в совокупности с тем, что нашел я, выглядели неопровержимым доказательством вины. Дело было закрыто, а комнаты девочек остались почти нетронутыми. Из материалов дела, которые все-таки до меня доходили (сам я ни разу к нему по своему желанию не возвращался), я знал, что гаджеты, компьютер, все самое очевидное было изучено, но что-то могло сохраниться. Я должен был найти хоть что-нибудь. Таков был план. И он разрушился уже через секунду после того, как я оказался в прихожей.
Удивительно работает мозг, подумал я в тот момент, когда какой-то внутренний заряд ударил вначале в левую руку, а затем отрикошетил в голову. Я будто вернулся обратно в худший день моей жизни. Я опять был там. На меня вновь смотрели безжизненные глаза средней дочери Хабиба. Ее каштановые, почти золотистые волосы стекали по ступенькам вместе с густой кровью, собравшейся бордовой лужицей на деревянном полу прихожей. Неконтролируемо я взглянул в угол, куда отлетел когда-то ее телефон.
– Что-то случилось? – спросила Маликат.
– Нет, – ответил я, пытаясь распрямить скрутившиеся в судороге пальцы. – Я просто вспомнил тот день. Я был здесь в то утро. Меня попросили сфотографировать… ну, то, что случилось. Извините, что я так заявился.
– Ничего. Я тоже была тут. Полицейские закрыли мне глаза рукой, чтобы я ничего не видела, и провели туда. – Она указала на угловую комнату, из которой в тот день слышался почти что вой. Этот звук еще не раз возвращался ко мне в кошмарах. – Мы были там с мамой. Вы делаете хорошее дело, – сказала она и по-доброму улыбнулась. Точнее, попыталась искренне улыбнуться.
– Все такое чистое, – прокомментировал я.
Дом был буквально вылизан, будто подготовлен для заселения семейства.
– Мы стараемся прибираться тут раза два в неделю. Родственники. По очереди. Комната Хабиба дальше по коридору. Полиция там все обработала. Забрали все, что казалось подозрительным.
– Хорошо, может, сразу наверх?
– Да, – ответила она и пригласила меня пройти первым вверх по лестнице, но я не мог встать на первую ступеньку.
Я замер, понимая, что со мной что-то творится.
– Секунду. – Я вынул телефон, будто мне нужно было что-то срочно там посмотреть, но в действительности пытался совладать с надвигающимся приступом паники.
В тот момент, когда меня с головы до ног охватил озноб, я уже стоял на нижней ступеньке, затем на второй. Каменные ноги с трудом отрывались от поверхности, сгибались в коленях и поднимались на следующую ступень. Оказавшись на пятой, я обронил телефон.
– С вами все хорошо? – спросила она. – Вы побледнели.
– Да, я просто… – попытался ответить я, но не смог облечь мысли в слова. – Сейчас… – Я аккуратно присел прямо на ступеньку и опустил голову так, чтобы не было видно лица.
Я боялся, что мое состояние испортит все дело, и одновременно пытался наладить дыхание. Пальцы рук моментально стали мертвецки холодными. Маликат потерялась из виду то ли из-за того, что отошла, то ли из-за того, что в глазах потемнело, но потом передо мной вдруг оказался стакан с водой. Я отпил немного и принялся оправдываться:
– Спасибо. Извините…
– Ничего, – перебила она меня. – Я думаю, вам надо отдохнуть. Придете в следующий раз.
– Я скоро уезжаю. Мне нельзя в следующий раз, – сказал я с нотками взволнованности.
Маликат посмотрела на меня непонимающе.
– Извините, мне очень важно это сделать. Сегодня.
– Я понимаю, это хорошее дело, но это просто статья. Сколько бы вы ни написали хороших слов, вы их не вернете, – сказала она.
Я поднял глаза и опять увидел мягкую улыбку и влажные от слез глаза. Эта женщина будто соболезновала мне, будто пыталась помочь мне примириться с потерей моих близких, а я ничего не мог ей ответить.
– Я могу что-то сделать, – сказал я, но скорее сам себе. – Могу что-то исправить.
– Можете, но смерть вы не исправите, Арсен. Я работаю врачом. Я пыталась много раз.
Больше мне нечего было сказать. Через пару минут молчания я предпринял попытку встать. Моя рука невольно уперлась в то место, где лежало тело Асият, и я ее отдернул, будто на нее сел неизвестный жук.
– Тут было тело…
– Я знаю, – перебила она.
Я подумал: каким образом мозг выдает несуществующие образы? Как легко он способен в считаные секунды парализовать тело, будто под действием яда! Как останавливает дыхание, как затуманивает разум, как делает ватными ноги, как замораживает кровь. Что осталось? Остановить сердце?
– Не спешите, – сказала Маликат.
– Если вы не против, я попробую еще раз. Загляну в комнаты.
– Хорошо, – ответила она. – Если вам станет хуже, мы сразу закончим.
– Да.
На втором этаже мы сразу прошли в комнату старшей дочери. Комната мало чем отличалась от той, в которую я вошел пять лет назад. Было лишь удалено все кроваво-красное: тело, подушка, покрывало, матрас, – остальные же предметы в спальне, когда-то забрызганные кровью, постирали и отмыли. В принципе это можно было сделать и с подушкой, например, но я решил, что бывают вещи, в которые кровь впитывается слишком глубоко, неотмываемые вещи. И люди.