– Я в этой шляпе не участвую, – отмахнулся я.
– Во тебе тогда, а не премия. – Шеф показал мне свой костлявый кукиш.
– Скажите мне, когда помирятся. – Я встал со стула.
– Иди гуляй, будешь вести прогноз погоды, – отмахнулся шеф, и я вышел. Типичные трудовые будни. Об этом говори, о том молчи, тут приукрась, там дорисуй.
– Джамиля, мои распечатки готовы? – спросил я.
– На столе, – сообщила коллега.
Пробежавшись взглядом по столу, я нашел несколько статей наших конкурентов. Вообще заниматься текстом я никогда не любил. Мое было съемки, монтаж, репортаж, сценарий, все что угодно, что в конце концов можно было увидеть на экране телевизора или телефона, но в последний год меня потянуло на тексты, и я попросил дать мне больше функций и свободы в рамках нашего сайта и газеты. Функции я получил, а свободу, как и ожидалось, нет. Ну, хоть зарплата осталась прежней. И на том спасибо.
Последней горячей темой был земельный конфликт. Городское кладбище начинало нуждаться в земле, которая частично принадлежала городу, частично частникам. Один придурок-депутат предложил взять за основу японский вариант с кремацией, ну или, как вариант, бразильский эксперимент – многоэтажное кладбище. В ответ я в своей колонке предложил ему, если он так хочет, попробовать какие-нибудь посмертные инновации, например переделать кого-нибудь из своих почивших родственников в компост и посадить в него лимонное деревце. Благо Нью-Йорк (в котором и живут вышеупомянутые родственники депутата) начал предоставлять такие услуги. А еще напомнил, что кремация мусульманам запрещена. Он же ответил: «Тогда давайте православных сжигать», а потом ему через новости на «России-1» прилетело по башке. Депутату это не понравилось, и он понял, что «это все намутил один проплаченный журналист-провокатор!», и пообещал при встрече скрутить меня в баранку не только потому, что он бронзовый призер Олимпиады в Лондоне по дзюдо, постигавший азы человекошвырятельного искусства в Японии, но и потому, что раз в квартал я публикую доходы чиновников. Олимпийский чемпион, судя по документам, заработал за 2021 год шестнадцать тысяч рублей. В общем, времена он переживал не лучшие. Я предложил ему продать олимпийскую медаль. Ради прокормления семьи можно пойти и не на такое. На что он помпезно, под гимн Российской Федерации в своих сториз ответил мне: «Родину не продают!» – вероятно, считая этот ответ невъебенно патриотичным и крутым. Оппозиционные газеты и пользователи соцсетей его высмеяли, а он снова пообещал скрутить меня в баранку (наверное, уже в другую сторону).
Но вряд ли это он поджидал меня, сидя на скамейке, в аллее напротив нашего здания. Я минут пять наблюдал за этим человеком, не желавшим даже менять позу. Еще один генерал в отставке?
– Что завис? – спросил у меня шеф, подходя.
– Мужик сидит напротив входа. Уже долго. Ничего не делает. Просто смотрит на вход.
– Паранойя. Вот что это. Что тебе сказал психотерапевт?
– Отбрасывать эти мысли сразу, как они приходят.
– Отбрасываешь?
– Да.
– Вот и хорошо, – похвалил меня шеф и ушел.
Я еще немного понаблюдал за этим человеком, а потом на пару секунд отвлекся на распечатку, и за это время он исчез.
– Отбрасывай! – напомнил я себе. – Джамиля!
– Да, Арсен Саидович?
– Я тебя очень прошу: используй степлер. У меня в руках сейчас каша, и нумерация не совпадает. Необязательно класть все в отдельные папки, но, пожалуйста, каждый источник отдельно чикни степлером.
– Хорошо, извините.
– Ничего.
День проходил в обычном темпе. Я заехал на площадь. Украл кое-кого из замов нужного мне зама и расспросил о планах на федеральную трассу. Республика уже три года грозилась построить какую-то невероятно крутую трассу через весь Дагестан, и насчет сумм разговоры велись разные. В последний раз я слышал про сто двадцать миллиардов рублей. Оставалось надеяться, что этот асфальт выдержит дагестанские аномальные +40 градусов и не превратится в желе. Зам зама ответил, что будут класть «немецкий нереально бомбический асфальт». Я не поверил, что он будет «бомбическим», но согласился, что план в целом звучит «нереально». Зам зама меня ожидаемо послал и даже за латте не поблагодарил.
Я остался один на скамье у памятника Ленину. Голуби своими испражнениями довели лысину вождя пролетариата до белизны, но ему было плевать. Он смотрел в великое будущее нашей необъятной, а я смотрел на него и завидовал его взгляду. Мне тоже хотелось бы, не оглядываясь, смотреть в будущее, но оглядываться иногда приходилось. Приходилось всегда, когда я ночью возвращался домой. Даже в первые три месяца, когда приставленный ко мне уазик прятался за деревцами в ожидании моих воплей из подъезда. Из подъезда воплей не было, но из кровати были. Разок в неделю стабильно, в течение полугода точно. Затем, не без участия профессиональной помощи, и вопли, и кошмары, и приступы, и судороги – все опять отступило. Думал ли я, что история «мясника из села N» (так прозвали его мои коллеги-журналисты, а после того, как выяснилось, что мы ошиблись, прибавилось позорное для меня определение «настоящий») закончилась? Нет. После того как я вернулся из села N во второй раз, ни на секунду не думал. Сгори я в том доме, тогда да – другое дело. Наверное, история убийцы (да и моя в общем-то) могла закончиться, но я остался жив. Спасибо Каримдину, вовремя появившемуся у начинавшего полыхать дома. Может, сама судьба решила меня спасти, чтобы я что-то увидел, прочувствовал. Такой я дал себе ответ. И, наверное, последнее, что я должен был прочувствовать, – это смерть Заура. Затем остался бы только я – параноидальный махачкалинский журналист.
Бабули кормили голубей, а дети пытались их поймать. Два полных мужика в одинаковых пальто выходили из здания Белого дома, ругаясь и тоже, наверное, обещая скрутить друг друга в баранку. Мой преподаватель с журфака, не замечая никого, трещал с кем-то по телефону, разрезая площадь ровно посередине. Я смотрел на Ленина. А мой телефон звенел.
– Да? Да, это я. Кто? Когда? Да… Примите мои соболезнования… Хорошо. Во сколько похороны? Да, спасибо. Передам. Хорошо. На связи.
Пока я шел по не самому благополучному району Махачкалы, мне в голову пришла такая мысль: алкаши делятся по вероятности местонахождения. Например, берешь алкаша, изучаешь его биографию, насколько это возможно, и потом задаешься вопросом, где больше шансов его найти: дома или в пивбаре? Но пьян он будет в любом случае.
Заходить в пивбар я не собирался, а ждать, пока бармен выйдет покурить, времени не было. Поэтому я заглянул внутрь, встретился с ним глазами и задал короткий вопрос:
– Тут?
– Не.
Тогда я побрел вверх в сторону горы. В советские времена там построили п-образную общагу. Конченое место в конце девяностых, гнездо наркоманов в начале двухтысячных и пристанище для потерянных душ сегодня. Немногим выше находилась противочумная больница, так что все, у кого появлялась возможность, бежали отсюда со всех ног. Но мой товарищ около полугода назад переехал сюда.
Я вошел в узкий и, судя по запаху, обоссанный подъезд и, пытаясь лавировать между сомнительного происхождения пятнами на ступеньках, поднялся на пятый этаж. Оказавшись у старой советской деревянной двери, постучал. Затем еще раз.
– Кто? – послышалось изнутри.
– Арсен.
– Который журналист? – прозвучало после затяжной паузы.
– Да, я.
– Который пусть уебывает отсюда. На хуй мне эти…
– Мне эти перья, да, я помню, – продолжил я его фразу. – Надо поговорить, откроешь?
– Нет, хватит уже с меня, – ответил Заур.
– Открывай, тема срочная.
– Опять хочешь туда вернуться? Ха… Или еще один палец пришел по почте? Ха-ха… – Его смех звучал как-то устало.
– Да, опять туда, – мрачно сказал я без особого желания участвовать в его шутках.
На мой ответ он никак не отреагировал. Соседняя дверь открылась. Оттуда вышли трое представителей Средней Азии и, оглядываясь на меня, стали спускаться по лестнице.
– Заур, открой ебаную дверь!
Как по моей команде, дверь приоткрылась. Из темноты на меня смотрели знакомые большие, круглые, но заплывшие глаза Заура. Лицо было захвачено бурной, частично уже седой растительностью. На Зауре была черная майка и что-то среднее между трусами и шортами. За его спиной звучал телик. Уже через мгновение я погрузился в палитру запахов, вырвавшуюся из дверного проема, и не факт, что это пахла квартира. Я был почти уверен, что, если сейчас подожгу спичку, произойдет взрыв. В газетах напишут про утечку газа и в каком-то смысле будут правы.
– В натуре ты! – то ли удивился, то ли серьезно произнес Заур. – Усы, бородка. Какой-то взрослый стал. Что…
– Каримдин умер, – перебил его я.
– Кто?
– Каримдин, говорю, умер. Если твои мозги еще работают, попытайся его вспомнить. Участковый.
– Да помню я! Как?
– Сердце. Нашли в лесу. Говорят, рано утром пошел на охоту лис отстреливать.
– Каримдин… – задумчиво произнес Заур. – Он любил охотиться… Хорошо стрелял.
– Похороны после обеденного намаза. Чтобы успеть, надо выехать сейчас. Одевайся, я на машине.
– Не. Я сам.
– Ты собрался пьяный ехать туда, в горы?
– Чё ты доебался? Не бухал я! Пока еще… Сам приеду. – Дверь перед моим носом захлопнулась.
Сложно сказать, о чем я думал, пока ехал в село. Наверное, как всегда, обо всем и ни о чем, потому что, «очнувшись» на заправке, осознал, что позади уже половина пути, а я просто не помню, как проехал их. Ну то есть я понимал, что, скорее всего, вспоминал события последних восьми лет, вспоминал о жертвах того психопата, вспоминал о семье, о каких-то громких делах на работе, о повседневных заботах, строил планы на далекое будущее и размышлял о том, чего ожидать от ближайшего.
Вторую часть пути я пытался осмыслить влияние, которое оказали на мою жизнь события той зимы. Стал бы я тем, кем стал, если бы не заехал в тот день по просьбе шефа в село N? Что было бы, если бы я просто не ответил на звонок? Не услышал, не зарядил телефон… Каким человеком я был бы?