– Да. Бывший участковый. Каримдин. Он помогал в расследовании, когда убили тех девушек.
– Как?
– Сердце. Вышел рано утром на охоту, и там случилось. Умер на месте.
– Пусть Аллах простит его грехи и откроет ему врата рая, – спокойно произнес Мансур.
Вместо того чтобы ответить, как нормальный человек, «амин», я опять кивнул. Мне будто показалось, что если я произнесу это слово, то это будет означать, что я снова верю. Но в последние годы я не знал, во что верить.
– Воспоминания вернулись или что?
– Воспоминания никуда не уходили, – усмехнулся я. Тридцатилетний мужик, не способный перевернуть страницу. – Просто появилась зацепка по убийце. Мелочь. Весь день копаю, и ничего. В общем, просто устал. Думал, Булат настроение поднимет.
– Ася, конечно, будет ругаться, но я могу его разбудить. Он будет рад. Если еще купишь ему ананасовый сок, вообще будет огонь.
– Ага. – Я усмехнулся и в очередной раз подумал, как повезло Асии с этим мужиком.
Полная противоположность мне: спокойный, ответственный, религиозный, честный и добрый. Как бы ни было больно это признавать, но и Булату с ним повезло. Каждый получил то, что должен был. И я тоже. Точнее, именно я в первую очередь получил то, что мне требовалось, хотя вначале было тяжело это признать. Казалось, что после нашего развода страдали мы все, но нет – страдали они, а я получил одиночество и свободу. Спустя примерно год после развода я смог признаться самому себе, что где-то внутри этого и хотел. Это просто часть меня.
– Что задумался? – спросил Мансур. – Давай поднимемся, покушаем.
– Нет аппетита. Знаешь, когда мы ссорились с Асией, ругались, кричали друг на друга… – начал я, вспоминая все наши бесконечные ссоры, – мне было плохо от того, что нас слышит Булат. Точнее, когда ему был год, он ничего не понимал. Сидел себе с игрушками и слушал нас. Когда ему исполнилось два, он уже понимал, что родители ссорятся, и пытался нас задобрить. Становился между нами и хихикал. Пытался нас перекричать, давать нам игрушки. Где-то в два с половиной он начал плакать, обижаться на то, что мы спорим. И это было самое тяжелое для меня – осознавать, что он рано или поздно начнет понимать, почему его родители ругаются. С каждым днем он рос, и росло его понимание, и я видел это в его глазах. Видел, что, вместо того чтобы смешить нас, вместо того чтобы плакать, он начал прислушиваться к нашим словам, а мы все не переставали. И когда мы выжимали друг из друга все соки, единственное, что мне оставалось, – это смотреть, как мой сын задумчиво глядит на меня и слушает плач Асии в спальне. – Я вытер выступившие на глазах слезы. Возможно, они были просто от холода, но боль я чувствовал. – В те моменты мне хотелось просто взять и отдать его в другую семью, подальше от нас. Кому угодно, хоть вечно счастливым соседям. Я понимал, что он самое ценное в нашей жизни и он будет каждый день наблюдать одну и ту же картину. Потому что по-другому и быть не могло. Мы просто разные. Да и я… – Я развел руками, будто констатируя свою бездарность в делах семейных. – А сейчас все по-другому. Мне не очень приятно, но я понимаю, что он в правильном месте. Такой должна была быть наша семья, – завершил я свою речь.
– Я не особо умею хорошо разговаривать, – начал как-то неуверенно Мансур. – Особо длинные речи тоже толкать не буду. То, что у вас в жизни было, меня не касается, и ничего хорошего в этом нет, но Булат молодец. Асию это бесит, но он пошел в тебя характером, – усмехнулся Мансур. – Твоя копия. Твои слова и твои жесты. Он растет хорошим пацаном. Хвала Всевышнему, – завершил теперь и Мансур, хлопнув меня по плечу. – Не напрягайся по этому поводу.
Я кивнул и сказал:
– Поеду домой. Завтра много работы.
– Сам смотри, у нас ужин, – развел руками Мансур.
Он проводил меня до машины, я сел в нее.
– Эй, все происходит так, как посчитает нужным Всевышний, понял? – подбодрил меня он.
– Да, – ответил я и уехал.
По дороге домой, размышляя о нашем разговоре, я купил курицу на углях, так как дома меня ждал сосед, чей живот, судя по всему, нуждался в постоянной подпитке. Я думал о разговоре с Мансуром, пропускал наш с ним разговор через себя. Подумал о том, что он говорил. Потом подумал о том, что сказал ему я, подумал о сыне…
На самом оживленном перекрестке Махачкалы до меня дошло кое-что. «Отдать в другую семью…»
– Заур! Эй, вставай! – крикнул я, разуваясь.
– А? Что, блядь?! Что?
– Садись! – скомандовал я, швыряя на стол курицу.
– Опа, курица! Вот это другое дело.
– Стой. Слушай. – Я сел напротив него. – А что, если Гасан не сын Муртуза?
– Что? Как не сын?
– Гасан не сын Муртуза! Что, если так? Что, если у Гасана другой отец, а ребенка просто отдали Муртузу?
– У меня так, – вдруг сказал Заур и спокойно продолжил: – У родителей не было детей, а у троюродного брата нас было девять. Я был младшим, и меня отдали. Такое часто бывает там.
– Вот именно. Гасан мог быть не его сыном?
– Не знаю, наверное, мог. Но спросить не у кого. Надо будет ехать обратно и искать где-то там.
– Значит, поедем! Ты подумай, это же все объясняет! – Я вскочил из-за стола и начал копаться в бумагах, а когда нашел нужную, ткнул ею в лицо Заура. – Блядь, это же так просто, очевидно. «Ты убил моего сына». Настоящий отец Гасана мог это отправить, а мы все время думали, что это или Муртуз, или просто способ нас запугать, запутать, а тут нечего путаться. Тут все ровно так, как он и сказал. Я и ты убили его сына! И возраст. Между ними сколько? Сорок – сорок пять? Как часто ты в горах видел семью с одним ребенком? В таком возрасте там и дедушкой уже стать можно.
– Заебал, я понял уже! – Глаза Заура забегали по бумажкам. – Сука, он же сказал…
– Что сказал?
– Гасан! Блядь. – Заур прикрыл лицо ладонью. – Он же говорил! Твою мать!
– Да что говорил?
– Гасан, когда мы его арестовывали! Он же орал на весь коридор!
– «Это сделал дада!» – вспомнил я его слова на аварском.
– И все время, пока шли следствие, суд, все это время он говорил только, что это сделал его отец, а когда мы пытались провести следственный эксперимент, когда вообще показывали их друг другу, Гасан закрывал рот. Мы просили показать на отца пальцем и сказать, что это он, но никак. Потому что Гасан имел в виду настоящего отца. А перед своим сразу затыкался.
– «Яхь», – нашел я объяснение. – Убийство Хабиба – это история про честь. Гасану было стыдно перед Муртузом сдать настоящего отца. И тот, кто это сделал, то есть настоящий отец… – Я взял с рабочего стола нож и положил его перед Зауром. – Отдал его Гасану. Возможно, как доказательство того, что дело сделано. Ну или типа того. Не знаю, какие там были мотивы, но после убийства нож точно как-то оказался у Гасана, а тот спрятал его под ступеньками. Ну все… – Я опустился на стул.
– Что «все»?
– Муртуз тыкал палкой мне под ноги, практически показывая на нож. Ты же сказал, что его нашли под ступеньками.
– Да.
– Так он туда и тыкал каждый раз, когда я просил сказать хоть что-нибудь. Я стоял на этих гребаных ступеньках.
– Это все не точно, – строго заметил Заур и указал на все, что лежало на столе, растопырив пальцы обеих рук. – Понял? Я знаю, как это бывает. Когда очень хочешь закрыть дело и начинаешь притягивать за уши версию.
– Мы так и сделали с Гасаном, – мрачно добавил я. – Просто притянули.
– Вот именно! Так что это все просто одна из версий. Охуенно правдоподобная, но версия. Понял?
– Да.
– А теперь ты не против, если я покушаю?
– Откуда у тебя аппетит в такие моменты? – задал я риторический вопрос и сел за рабочий стол. Нужно было взглянуть на все через призму новой версии.
– Если ты не заметил, у меня только аппетит и остался.
Пока я пытался обновить информацию, мне вспомнились инициалы на ноже – «Э. Т.». Я еще раз пробежался по списку всех, кто как-либо был замешан в нашем деле. Никто не соответствовал, кроме дальнобойщика, который еще восемь лет назад был смертельно болен и не дожил до этого дня. Больше никаких «Э. Т.» в наших списках не значилось.
– Насчет ножа, – сказал я после долгого задумчивого молчания, когда тишину нарушало только чавканье за спиной. – Это нож Али, очевидно. Убийца получил доступ к его ножу.
– Или к ножу одного из охотников, а тот зассал и забрал нож Али, – предположил Заур и продолжил есть. – Так себе курица. Не прожарена.
– Может, и так. Но давай подумаем, кто имел доступ к ножу, кроме других охотников?
– Моя сестра, – сухо сказал Заур, вспомнив о том, что Али виделся с ней.
– А что, если Али был связан с убийцей? Что, если в один из таких вечеров он отдал нож? Кому он мог его отдать?
– Да кому угодно!
– Я не понимаю, что ты возмущаешься?
– Задолбал ты с этим ножом. Я уже все по нему изучил за это время. Вариантов слишком много, а связать его не с кем. Нет ни отпечатков, ни посторонней крови. Ничего нет. Но есть один мужик, он инструктор по бою на ножах. Ну вся вот эта хуета про самооборону. Еще у него есть свой магазин для охотников. Я сбросил ему фото жертв и модель ножа, завтра получим ответ.
– А какой ответ? В смысле, что ты его спросил?
– Как что?
– Ну вот какой вопрос ты ему задал?
– Да блядь! – буркнул Заур, бросил наполовину обглоданную куриную ножку на стол и взял телефон маслянистыми руками. – Читаю! «Посмотри по-брацки, чё думаешь?» Вот.
– Просто бомбический вопрос!
– Пошел на хер.
– Ты ему доверяешь?
– Да, он один из моих подчиненных. Был когда-то. Помешан на ножах. Если бы срочно надо было кому-нибудь подкинуть наши вещдоки, я бы подкинул ему, – завершил Заур и вернулся к курице.
Я некоторое время смотрел на него, пытаясь определить, шутит он или говорит всерьез. На долю секунды я вспомнил, что под личиной безвольного алкоголика скрывается человек, презираемый сотнями семей за самые гнусные поступки.
Запись 24