– Зачем ты сейчас это рассказываешь?
– Чтобы ты знал, что ты ни при чем. Даже с твоими доказательствами он вряд ли бы сел. Это все я там замутил. Я же мог одним письмом, одной ебаной рекомендацией с самого начала перевести его в психушку. Сейчас был бы живой… Я убью его, – сказал Заур, пытаясь встать. Последнее, что я слышал, перед тем как закрыть дверь, было: – Слышишь, Арсен, чтоб ты просто знал, я убью его…
Может быть, и убил бы, но у меня были свои планы, в которые месть Заура никак не вписывалась.
Запись 35
Блин. Все ужасно. Дада вызвал на разговор этого Гасана вместе с его отцом. Он был очень злой. Сказал нам, чтобы сидели дома. Они пришли и разговаривали недалеко от ворот. У Карины была истерика, Ася ее успокаивала, а я смотрела, как они разговаривают. Вначале говорил дада, потом что-то говорил Гасан, а его отец практически все время молчал. Потом Гасан сказал что-то такое, что дада разозлился. Он схватил рейку и начал бить Гасана, матерился, ударил даже его отца и прогнал их. Наверное, все село слышало его крики. Я видела, что у Гасана из головы шла кровь. Он плакал.
Дада долго не заходил домой, а когда зашел, сказал, что мы завтра возвращаемся в город. Хоть какая-то хорошая новость.
Уже ночь. К дада пришел какой-то человек. Они сейчас внизу. Кажется, обсуждают то, что произошло. Дада очень злой, а тот человек очень спокойный. Даже почти не говорит.
Надеюсь, они все уладят.
Машина продиралась через снег на север Дагестана, в небольшое село, где, по всей видимости, меня ждал человек, которого я искал эти восемь лет.
«Я в Тарумовке», – перечитал я сообщение Тамерлана Эминова, очевидно, адресованное мне. Он знал, что рано или поздно я найду его дом, и оставил там дневник Кумсият.
Я был возбужден, напуган, зол, но еще, к своему удивлению, я был заинтригован. Прежняя страсть – любопытство – снова овладела мной, как в детстве, когда я выносил мозг родителям, как в студенчестве, когда я решил стать журналистом, как в том самом селе N, когда я захотел войти в дом, зная, что там тела убитых людей. И теперь, когда я ехал навстречу чистому злу, меня интересовал один-единственный вопрос: кто такой Тамерлан Эминов? Хотя я знал, что, видимо, после Афганистана он сменил имя на Вагида Камаева. Во всяком случае, именно это имя мне дали в администрации села, сказав, что этот человек уже несколько лет работает егерем и отстреливает волков по всему Тарумовскому району. Я слышал это имя и раньше, но не мог вспомнить, кому оно принадлежало. Я мог поднять все документы и с легкостью его найти, но решил не портить сюрприз. По этой же причине, вместо того чтобы пойти в полицейский участок и отдать все, что у меня было на этого подонка, я сел в машину и поехал на встречу с ним.
У него был хороший, четкий почерк (такой же, как в другом его письме, адресованном мне: «ТЫ УБИЛ МОЕГО СЫНА»), и, отталкиваясь от этого, я пытался понять, чья рука могла это написать. Забегая вперед, скажу, что можно было и догадаться. Такой почерк мог принадлежать аккуратному человеку, четко соблюдающему правила. В мирное время ухаживающему за собой, а значит, выбритому, с аккуратно подстриженными короткими волосами. Предпочитающему сидеть на стуле ровно, как солдат. Отвечать на вопросы коротко, спокойно, уверенно и безошибочно. Видимо, так он и делал, когда отвечал на вопросы Заура в той самодельной допросной. Но я этого не мог увидеть, потому что сидел в соседней комнате.
Началась метель. В ночи я едва разглядел табличку с названием села. Пришлось выйти, осмотреться. Продавщица, закрывавшая магазин, подсказала мне адрес. Как и всегда, меня ожидал крайний в селе дом. Старенький, одноэтажный, деревянный. Будто из русской деревушки. В Тарумовском районе проживало относительно много русских, так что, вполне вероятно, этот домишко когда-то был построен их руками.
Перед домом стоял низкий разваливающийся деревянный забор. Во дворе вроде бы ничего не росло, а если и росло, то сейчас было скрыто под слоем снега. Свет внутри не горел. Было почти одиннадцать часов вечера. Владелец вполне мог спать. А мог прямо сейчас охотиться на волков… или на людей.
Я открыл калитку и подошел к двери, понимая, что все может закончиться прямо сейчас. Он откроет мне и выстрелит или пустит в дело нож. Пытаясь унять сердцебиение, я сделал несколько глубоких вдохов. Не помогло. Я постучал. Затем еще раз. Взялся за ручку и дернул, дверь легко поддалась. Будто в своих кошмарах, я, стоя у входа, смотрел во тьму, но в этот раз никто на меня не напал. Я включил фонарик и осветил одну-единственную комнату. Никого не было, зато нашелся выключатель. Единственная лампочка, закрепленная изолентой по центру комнаты, загорелась над моей головой.
Стоя посреди логова монстра, я огляделся по сторонам. Помещение изнутри напоминало самую обычную комнатушку, сдаваемую рабочим: обшарпанные стены, скрипучий пол, под которым вполне могли разлагаться тела предыдущих хозяев, разваливающаяся мебель, ржавая койка, белая посуда с поблекшими узорами. Но во всем этом деревенском колорите наблюдалась какая-то система, порядок. Постель была заправлена, посуда помыта и расставлена по местам, все чисто. Ни один предмет не валялся небрежно.
Вся эта картина напоминала мне его – убийцу. Систематизированный хаос. То, что он сотворил в доме Хабиба Гамзатова, – планомерное, управляемое и одновременно неконтролируемое.
По пустой улице ехал уазик, светя фарами прямо в окна. Он мог завернуть дальше, но не завернул, остановился у дома. Я услышал хохот нескольких мужчин и посмотрел в дверной проем. Выходивший из машины с ружьем наперевес встал ко мне спиной. В машине сидели еще как минимум двое.
– Родственники понаехали, что ли? – спросил весело водитель, судя по говору, русский, видимо, заметив и мою машину, и горящий в доме свет.
Сидевший сзади сказал что-то неразборчивое, и водитель засмеялся.
– Да, – сдержанно ответил мой убийца.
– Если чё-нить веселое намечаться будет, нас тоже позови! Давай! – закончил водитель, и машина тронулась с места.
Владелец дома выждал несколько секунд, то ли провожая ее взглядом, то ли обдумывая план действий. Затем повернулся, и, увидев блеск уличного фонаря в его глазах, я начал пятиться, пока не уперся в стол. Услышал, как хрустит снег под его ногами. Он шел медленно, будто обдумывал каждый свой шаг. Именно так, как в моих кошмарах он действовал все эти годы.
Я был уверен: он знает, что это я, потому что знает мою машину, а может, потому, что всегда ждал именно меня. Кому еще он мог оставить сообщение с указанием своего местонахождения?
Пытаясь не впасть в панику, я напомнил себе, почему я тут. Потому что все эти годы я мечтал посмотреть ему в глаза и понять, почему он сделал то, что сделал. Понять, в чем был смысл этих убийств. Поэтому я пришел к нему сам: до того, как его убьют или поймают и запытают до смерти, до всего этого я должен был успеть посмотреть ему в глаза и все понять. А ведь мама говорила мне в детстве: «Твое любопытство до добра не доведет». «Ну и пусть, – подумал я, когда дверь начала открываться. – Главное, чтобы довело до правды».
Дверь открылась. Передо мной стоял человек среднего роста, в той же самой одежде, что и тогда, когда мы с ним встретились в первый раз, и ружье так же висело на левом плече. Из темноты он несколько секунд наблюдал за глупой овечкой, забредшей в волчье логово за какими-то там ответами. Я сидел за столом напротив него, и, возможно, он заметил пистолет, который трясся в моей руке под столом, выдавая мое истинное состояние, а может, и не заметил.
Охотник сделал шаг вперед, на свет, и я увидел то же самое выбритое до блеска и почти безразличное лицо, возможно, слегка постаревшее, но узнаваемое. По крайней мере, прежними остались глаза, которые следователь узнал сразу. Много лет назад, сидя со мной в кафе, Заур сказал, что чувствует: с этими охотниками что-то не так. «Они и этот Али» что-то скрывают. Возможно, у него не было улик или он не сделал всего, что мог, но чутье, наработанное годами, его не подвело. Заур не умел этого объяснить, однако он чувствовал, что охотники имели отношение к убийству, ощущал невидимую руку, которая поучаствовала в этом деле.
Охотник снял ружье и аккуратно поставил его к стенке у входа. Снял дутую черную куртку, засунул шапку вглубь рукава и повесил на крючок. На ремне у него висели ножны, в которых лежал точно такой же охотничий нож, каким было растерзано целое семейство.
Не выражая никаких эмоций – ни удивления, ни гнева, ни презрения, – самый неприметный из охотников сел напротив меня. Он смотрел мне прямо в глаза, периодически моргая, будто в ожидании какой-то финальной речи. И если он действительно ее ждал, перед тем как вынуть нож и молниеносно нанести им удар мне в шею, то он был прав – все эти годы я готовил эту обвинительную речь, обновляя ее всякий раз, когда находил новые зацепки.
«Ты убил семью Хабиба. Трех его дочерей. Подставил Али, украв его нож. Убил троих полицейских. Ради чего? Месть? Честь? Яхь, как сказал Муртуз? Если и так, то ты мог убить только Хабиба за то, что он обругал, избил и унизил твоего сына. Если ты считаешь, что твой поступок равноценен его поступку, если ты считаешь, что этого от тебя требуют законы гор, то ты мог убить только его! И, может быть, кто-то и посчитал бы тебя истинным горцем, защищающим честь семьи, но нет – это история не про честь, даже если Муртуз так думал. Это про болезнь, про психику. Про желание одного конкретного психа убивать. Ты не горец, ты больной трус! Ебаный трус! Который шел из комнаты в комнату и убивал девочек! Не потому, что того требовали обычаи, а потому, что тебе нравилось их убивать! Потому что тебе нравится убивать беззащитных девочек! Тебе нравится смотреть, как они отчаянно отбиваются, но и ты, и они – вы все понимаете, чем это закончится! Что на десятом, двадцатом, на тридцатом ударе, как с Кумсият, она просто перестанет отбиваться, сдастся и ты утолишь свою жажду у