Трон у Госпожи из костей сделан. Разны кости — и человеческие тоже есть. Сидит на нём Холодная Госпожа на подушечке из водорослей, и каждый день ей ту подушечку меняют. Лицом Госпожа белым-бела, что те кости, а глаза у неё рыбьи, ну и чешуйки по всему телу, но не как у рыб, а так, местами. На руках вот есть, говорят, на шее ещё. Чешуйки блестящие, когда Госпожа голову поворачивает или руку поднимает, то ослепить могут. Одёжи она не носит, вместо платья вокруг неё рыбки плавают, махонькие такие, и тело её от любопытных глаз прикрывают. Много рыбок, ничего за ними не видать. Волос у неё вовсе нет, прямо изо лба корона костяная растёт, высокая, с тремя зубцами, с двух боковых молнии срываются, а на том, что посредине, глаз торчит, здоровый, чёрный и ворочается. Когда тот глаз красным наливается — жди беды, а когда чёрный — то ничего, Госпожа довольна.
По праву руку от Холодной госпожи морские диаволы сидят и всякий иной причт, а по леву — гады морские. И выполняют они все её повеления, чего она только пожелает. Вот как там всё хитро да вымудрено устроено, не по-человечески. Ну так не люди тот дворец и населяют, им там хорошо, а роду людскому — смерть.
— Так вот ты какова, Десислава-Десина, человеческая девка…
Голос у Холодной госпожи оказался низким, вибрирующим. Словно ледяной вихрь тебя обхватывает и гуляет по телу, с головы до пят.
Большой живот мешал низко поклониться, поэтому Десислава неловко опустилась на колени, смотрела в пол, на котором были рассыпаны золотые и серебряные денежки. Старинные — она таких в жизни не видала. Мимо проплыла, колыхая изумрудным хвостом, небольшая рыбка, завернувшая в тёмный угол тронного зала.
— Смилуйся, госпожа, — произносить в толще воды отдельные слова оказалось невероятно сложно. Пузырьки воздуха вырывались из губ и улетали куда-то вверх. — Не губи душу…
— Даже если захотела бы, так не могу. Душу свою ты сама уже загубила, а миловать я не умею. Да и не о том ты меня просила, умирая.
Не о том. Что верно, то верно.
Значит, сбылось: Десислава мертва теперь. Утонула в пучине морской. Ужаса это не вызывало, скорее чёрную, глухую тоску. А как же ребёнок?
— Одну милость, впрочем, могу тебе оказать. Подумай хорошенько, Десислава. Могу дозволить тебе слова твои назад взять. Тогда просто умрёшь. Небесные пажити тебе заказаны, конечно, ну да дитятко твоё невинное туда попадёт. Один раз спрашиваю, дважды попустительствовать не стану. Ну так как, Десислава?
Рыбьи глаза Госпожи, казалось, пронизывали насквозь, а на чёрный глаз, ворочавшийся на самом высоком зубце короны, Десислава и взглянуть боялась. А ну он из неё все соки выпьет! Хотя какие соки, мертва ведь уже…
— Чего хочешь, Десислава, что выберешь?
Память просачивалась сквозь тоску, будто капли густого, красного вина. Или крови — тёмной, сладкой… Кровь шла из нутра Десиславы, когда пинали её там, в лодке, её кровь и дитятки, да только всем наплевать было. В волны бросили её, даже в храме тела не отпоют, обрядов не свершат — никто ведь и не узнает, что убита она лихими людьми по приказу того, с кем блудила…
Никто не узнает. Даже матери не скажут.
— Крови их отведать хочу! — слова выходили жуткими, но удивительно верными. Десислава впервые чувствовала такую жгучую злость, впервые упивалась собственной жестокостью. Может, боги живым такое ощущать заказали, дабы в грех не вводить? Ну да разницы нет, мертва ведь уже! — Хочу разодрать их на куски, кишки им выпустить, пусть-ка помучаются! Вот чего хочу, вот какой прошу милости великой!
Смех у Холодной госпожи — ровно брызги солёные в лицо летят.
— Вот она, человеческая память, месть человеческая! И ничего-то людям ради неё не жаль. Хорошо, Десислава, человеческая девка, такую милость я тебе дать могу. Будь по-твоему. Но условия тебе поставлю, целых два.
— Говори, госпожа моя — сделаю!
— Во-первых, ребёнок твой моим станет, как и было обещано. Навеки он теперь мой.
Рассмеялась Холодная госпожа, и Десислава тоже рассмеялась, кивнула согласно. Мёртвая она — что ей до мёртвого дитяти?
— И второе условие: тех, кто тебя жизни лишил и того, кто им заплатил, в твои руки отдам, что хочешь с ними, то и делай. Но боле без моего слова не смеешь никого губить. Согласна?
Кивает Десислава, благодарит. Что ей до других — ничего ей те другие не сделали. Пусть живут, детей растят, богов благодарят за милости. А ей, Десиславе, они без надобности.
— Ежели выполнишь сие — станешь в моём почте набольшей, у сердца тебя держать буду. А не выполнишь — на себя пеняй.
— Выполню, госпожа моя. Спасибо тебе.
— Ну, гляди.
Левой рукой Холодная госпожа махнула — выдвинулся из стены краб-лиходей, господарь ста смертей. Клешни у него здоровущие, с полкорабля каждая, и из каждой клешни ещё двенадцать и одна растут. Одна клешня к Десиславе протянулась, да и распорола её снизу доверху. Кровь столбом встала, воды светлые замутила. А из чрева Десиславы младенчик выскользнул, маленький совсем, и с жабрами. Тут его диаволы морские подхватили и к Холодной госпоже поднесли с поклоном. Та на тельце глянула, чешуйку от руки своей белой отодрала, плюнула на неё и ко лбу младенчику приставила. Тут с двух зубцов короны белы молнии слетели, а из глаза чорна молния, и все три в чешуйку ударили. Затрепыхался младенчик, закричал, а вместо глаз человеческих у него рыбьи стали, и тело чешуёй покрылось.
— Унесите его, — велела Холодная госпожа, и правой ручкой махнула. Сорвались с места диаволы морские, подлетели к Десиславе — а та на колени упала, руками чрево своё распоротое держит, сжимает, чтоб потроха никуда не уплыли. И не больно ей, ведь мёртвым совсем не больно, а только страшно и плакать хочется, а отчего — лишь боги ведают.
Диаволы морские чрево Десиславы разворотили, в потроха зубами впились. Костяными саблями кожу с Десиславы сняли отовсюду, кроме лица, и мясо обгрызли, чтоб только кости остались. Потом чешую рыбью приволокли. Холодная госпожа улыбнулась приветливо, промолвила:
— Вот одёжа твоя новая. Надевай, погляди, не тесно ли, не жмёт ли где.
Стали диаволы морские чешую ту на кости натягивать и водоросли под неё пихать. Щекотно Десиславе, весело, смеётся она, воду солёную через рот хлебает, через шею у неё та вода выливается. Натянули диаволы морские чешую всюду где надо, сшили нитью суровою. И сказала тогда Холодная госпожа:
— Была ты, Десислава-Десина, девкой человеческой, стала русалкой морскою, навью глубинною. Нет у тебя отныне ни отца, ни матери, ни сестёр, ни братьев, а есть одна лишь госпожа твоя.
Низко поклонилась Десислава, хозяйкою своей Холодную госпожу назвала, к руке белой подошла, поцеловала.
— Навеки я твоя, госпожа, до конца мира сего!
— Ну, гляди, Десислава, уговора держись, а моё слово крепкое.
Так и стала русалкой морской Десислава, на погибель тем, кто казнил её смертью лютою.
Что шумит-гремит в кабаке под горою? Почему скрипки стонут, а бубны звенят? Отчего девки бесстыжие к мужикам пьяным ластятся, плечами голыми трясут, смеются зазывно, глазами похотливыми блестят?
То Бячислав удалой пьёт-гуляет, богатство на семь ветров отпускает. Легко досталась деньга ему — легко и уйдёт. Дела у Бячислава тёмные, нажива богатая, душа молодецкая развернуться хочет, удаль показать. А прилипалы наземные и рады стараться: за чужой счёт вино пьют, хлеб едят, Бячиславу осанну поют. Всем Бячислав хорош да пригож, пока деньга у него есть.
Долго Бячислав смурной ходил, на шутки хмельные волком вызверивался, а отчего да почему — никто того не ведал. Ну да время лечит. Вот и гуляет нынче Бячислав, гонит тоску-кручину, смеётся да песни поёт.
И не видит никто, как притихло море-океан, как поднялась посередь него волна великая, шапкой белой увенчанная, да и пошла по морю к тому кабаку. А на верхушке той волны, в шапке пены белой, сидит тварь страшная, зубами клацает. То ли девка, а то ли чудище морское: рыбьей чешуёю покрыта, глаза алые, кровавые, а волосы зеленущие по ветру летят.
Подошла волна великая к кабаку, на крышу соломенную обрушилась, окна вышибла, столы-стулья перевернула, да и схлынула. По грудь воды людям осталось. Ворочаются забулдыги в воде солёной, проклятьями сыплют, водоросли да крабиков мелких выплёвывают. Девки визжат, с крысами вместе на столы перевёрнутые забираются.
Бячислав стоит, головой вертит, плечами пожимает, ничего не понимает. Тут и встала перед ним чудо-девка с глазами рыбьими. Глядит на него, не мигая, зубы в усмешке нехорошей скалит, а то не зубы — иглы острые в три ряда.
— Ну, — говорит, — Бячислав удалой, помнишь меня?
Моргнул Бячислав, плечом повёл, ответил честно:
— Не помню я тебя, чудо морское, и помнить не хочу. Сгинь, изыди, тварь проклятая!
Девка вновь скалится:
— Проклятая, говоришь? Верно, да только кто проклял меня, а, Бячислав? Кто меня в пучину морскую швырнул с дитятком нерождённым?
Тут-то и узнал Бячислав удалой чудо-девку морскую. Взмолился к ней:
— Прости меня, Десислава, прости вину мою великую, отпусти голову покаянную!
— Нет, — говорит девка, — тебе прощения. Я тебя тоже просила-молила помиловать меня да сына моего, что ты ответил?
Тогда Бячислав о другом взмолился:
— Дай мне хоть малый час, богов о милости попросить, с жизнью достойно расстаться!
— Не будет тебе часа, — девка на то головой качает.
— Дай хоть минуту малую!
— И минуты малой тебе не будет.
— У тебя, Десислава, было время со светом белым попрощаться!
Задумалась Десислава, головой кивнула:
— Хорошо, прощайся с белым светом.
Бячислав благодарит, молитвы читает, а сам за ножом засапожным тянется. Десислава то углядела, рыбкой вперёд бросилась, нож когтями перехватила да и сломала его, а второй рукой рубаху на Бячиславе рванула. Вцепилась когтями в грудь белую, рёбра раздвинула, сердце вырвала да зубами в него вцепилась. Жрёт сердце, с зубов кровь капает, воду мутит. Тут и конец Бячиславу пришёл, очи его закатились да к богам он отошёл.