Она была единственной свидетельницей его подвига, кому он назвал свою фамилию. Холли нахмурилась. Почему он сделал для нее исключение?
Возле двери в ближайший дамский туалет Холли столкнулась с Кристиной Дубровик. Кристина вернула ей сумочку и спросила о Стиве Харкмене, она и подумать не могла, что он и есть тот самый загадочный Джим, которого все так хотели разыскать.
– Ему вечером во что бы то ни стало надо быть в Чикаго, – соврала Холли. – Так что он арендовал машину и уже уехал.
– Я хотела еще раз его поблагодарить, – сказала Кристина. – Но теперь придется подождать возвращения в Лос-Анджелес. Вы, наверное, в курсе, он работает в одной компании с моим мужем.
Кейси, умытая и причесанная, стояла рядом с мамой и ела шоколадку, но, похоже, та ее совсем не радовала.
Улучив момент, Холли извинилась и вернулась в центр помощи пострадавшим, который «Юнайтед эйрлайнс» устроила в углу вип-зала. Там Торн попыталась попасть на ближайший рейс в Лос-Анджелес, все равно с какими пересадками. Но Дубьюк – не крупный хаб, и все места в любой аэропорт Южной Калифорнии были уже разобраны. Лучшим из возможных вариантов оказался утренний рейс на Денвер, а уже из Денвера дневной на Лос-Анджелес.
Авиакомпания организовала Холли ночлег в трехзвездочном мотеле «Мидвей мотор лодж», и в шесть вечера она оказалась совершенно одна в чистом, но мрачном номере. Возможно, номер был не таким уж и мрачным, но в том состоянии она и люкс в «Рице» не смогла бы оценить по достоинству.
Холли позвонила родителям в Филадельфию и сказала, что с ней все в порядке. Они ведь могли увидеть ее в репортаже Си-эн-эн или наткнуться в завтрашних газетах на ее имя в списке выживших пассажиров рейса 246. Родители пребывали в счастливом неведении и потребовали подробного отчета о случившемся. В результате ей пришлось их успокаивать, а не наоборот, и это было очень трогательно, потому что доказывало, как сильно они ее любят.
– Мне все равно, какое у тебя там задание, – сказала мама, – но домой ты можешь вернуться и автобусом.
Всегда приятно знать, что тебя любят, но разговор с дорогими родителями не поднял Холли настроение.
Так как на голове у нее было черт знает что, а одежда вся до нитки пропахла гарью, Холли отправилась в ближайший торговый центр и там с помощью кредитки «Виза» купила все от нижнего белья и носков до легкой джинсовой куртки, в том числе синие джинсы и белую рубашку. И еще кроссовки «Рибок»: ее преследовала мысль, что грязные разводы на ее старых кроссовках – это пятна крови.
Вернувшись в мотель, Холли залезла в душ. Она намыливалась, смывала пену, снова намыливалась и снова смывала, пока брусок гостиничного мыла не превратился в тонкий лепесток. Так долго она еще никогда не мылась, но в результате все равно не чувствовала себя чистой. Холли выключила воду, осознав, что пытается отмыть что-то внутри.
Она заказала в номер сэндвич, салат и фрукты, но, когда все принесли, есть не смогла, просто сидела и смотрела в стену.
Телевизор включить она не осмелилась, слишком велик был риск нарваться на репортаж о крушении рейса 246.
Если бы Холли могла позвонить Джиму Айронхарту, она бы не раздумывала ни секунды. Она бы звонила ему каждые десять минут, час за часом, пока он не вошел бы в дом и не снял трубку. Но она уже знала, что его номера в справочнике нет.
В конце концов Холли спустилась в бар мотеля, села у стойки и заказала пиво. Это был опасный шаг – учитывая ее низкую толерантность к алкоголю, одна бутылка «Бекс» на голодный желудок могла вырубить ее до конца вечера.
С ней попытался завязать разговор коммивояжер из Омахи лет сорока пяти, вполне симпатичный и приятный мужчина, но Холли не хотелось ни с кем флиртовать, и она постаралась вежливо объяснить, что пришла в бар не затем, чтобы ее кто-нибудь снял.
– Да я тоже, – улыбнулся мужчина. – Просто хочется с кем-нибудь поговорить.
Холли ему поверила, и интуиция ее не подвела. Они просидели в баре еще пару часов, болтали о кино и сериалах, обсуждали комиков и певцов, погоду и еду. Ни разу не вспомнили о политиках, авиакатастрофах и серьезных мировых проблемах. К своему удивлению, Холли выпила три бутылки пива, но, кроме легкого шума в голове, ничего не почувствовала.
– Хоуи, я буду благодарна вам по гроб жизни, – совершенно серьезно сказала на прощание Холли.
В номер она вернулась одна, разделась, забралась под простыни и, едва коснувшись головой подушки, почувствовала, что проваливается в сон.
Натягивая сверху покрывало, чтобы спрятаться от холодного воздуха из кондиционера, Холли заплетающимся скорее от усталости, чем от пива языком пробормотала:
– Залезай в мой кокон, скоро станешь бабочкой.
Она заснула, так и не поняв, что значили эти слова и откуда они взялись в ее голове.
Шух-х! Шух-х! Шух-х! Шух-х! Шух-х!
Холли снова оказалась в помещении с каменными стенами, но сон во многом отличался от того, который она видела раньше. Для начала, ее не окружала кромешная тьма. Мерцающее пламя толстой желтой свечи, стоявшей на синем блюдце, освещало стены, узкие, как бойницы, окна, дощатый пол, вращающуюся ось, которая спускалась с потолка и уходила в дыру в центре пола, и тяжелую, окованную железом деревянную дверь. Холли знала, что это чердак старой ветряной мельницы, звук – шух-х, шух-х, шух-х, шух-х – это свист огромных парусов, рассекающих ночной воздух, а за тяжелой дверью начинается винтовая лестница из белого камня, которая ведет в главное помещение мельницы. Когда сон начался, она стояла, но вдруг воздух на секунду пошел рябью, и вот она уже сидит, но не на обычном стуле, а в самолетном кресле, пристегнутая ремнем безопасности.
Холли повернула голову и увидела рядом Джима Айронхарта.
– Эта старая посудина не долетит до Чикаго, – мрачно сказал он.
И ей вовсе не показалось странным, что они летят на каменной мельнице и огромные дощатые паруса держат их в воздухе, как двигатели не дают упасть самолету.
– Но мы ведь не погибнем? – спросила Холли.
Джим растворился в воздухе, и на его месте появился десятилетний мальчик с густыми каштановыми волосами и яркими голубыми глазами. Она дивилась на это чудо, но потом вдруг поняла, что каштановые волосы и ярко-голубые глаза – это подсказка и перед ней все тот же Джим, только из другого времени. Сны не подчиняются логике реального мира, так что превращение Джима казалось не таким уж волшебным и даже вполне логичным.
– Мы не погибнем, если не придет он, – сказал ребенок.
– Кто «он»? – переспросила Холли.
И мальчик ответил:
– Враг.
Мельница будто отреагировала на его последнее слово. Стены чердака начали сокращаться, изгибаться и пульсировать, словно живые, – так же как прошлой ночью вспучилась стена в мотеле «Лагуна-Хиллз». Холли показалось, что из стены проступает лицо монстра.
– Мы умрем, – сказал мальчик. – Мы все здесь умрем.
Он словно призывал чудовище, которое пыталось выбраться из стены.
Шух-х!
Холли резко открыла глаза. Последние три ночи она всегда так просыпалась, только в этот раз ничто из сна не последовало за ней в реальный мир и она не испытывала прежнего ужаса. Испугалась? Да. Но это был слабый, разбавленный страх, ближе к тревоге, чем к истерике.
Но самое главное – она проснулась с ощущением свободы, как будто за спиной выросли крылья. Холли села, откинулась на спинку кровати и скрестила руки на голой груди. Она дрожала, но не от холода или страха, а от возбуждения.
Накануне вечером, проваливаясь в сон, она пробормотала: «Залезай в мой кокон, скоро станешь бабочкой». Теперь она ясно видела смысл этих слов. Она поняла, что перемены начались в тот момент, когда она впервые столкнулась с тайной Айронхарта. Но ощутила, что по-настоящему меняется, лишь в вип-зале аэропорта после крушения «ДиСи-10».
Она никогда не вернется в «Портленд пресс».
Она больше никогда не будет работать в газете.
С журналистикой покончено.
Вот почему она набросилась на репортера из Си-эн-эн. Она очень на него разозлилась, но в то же время подсознательно испытывала чувство вины. Энлок охотился за сенсацией, а она не делала ничего, хотя видела катастрофу изнутри. Будь она настоящим репортером, она бы уже опросила всех выживших пассажиров и строчила материал для «Портленд пресс». А у нее даже на секунду не возникло такого желания. Поэтому она соткала ткань из отвращения к себе, скроила из нее костюм ярости с огромными плечами и широченными лацканами, напялила его на себя и, закипая от злости, разразилась гневной речью перед камерой Си-эн-эн. И весь этот цирк только для того, чтобы доказать себе, что ей небезразлична журналистика, что она не откажется от карьеры и не бросит профессию, которой собиралась посвятить всю свою жизнь.
Холли не могла усидеть на месте, она вскочила с кровати и стала вышагивать по комнате.
С журналистикой покончено.
Покончено навсегда.
Она свободна.
Девочка из семьи простых рабочих, она всю жизнь стремилась стать нужной, стать посвященной, смотреть на события изнутри. Способная девочка выросла и, превратившись в умную и талантливую женщину, обнаружила, что в жизни нет логики. Тогда она подумала, что ее призвание – восстанавливать порядок, и очень старалась это делать с помощью неподходящих инструментов журналистики. Ирония в том, что, решая двойную задачу по принятию жизни и ее объяснению, она училась и работала по семьдесят-восемьдесят часов в неделю и в результате осталась без отношений, без детей, без настоящих друзей, а сложных нерешенных вопросов в жизни только прибавилось.
И вот теперь Холли вдруг освободилась от всех страстей и устремлений, она больше не хотела принадлежать к касте посвященных или докапываться до сути вещей.
Напрасно Холли думала, что ненавидит журналистику. Она ненавидела свои неудачи в журналистике, а неудачи были лишь следствием того, что она занималась не своим делом. И чтобы разобраться в себе и порвать с привычным образом жизни, ей всего-то надо было встретить волшебника и выжить в страшной авиакатастрофе.