За разговором Джим чувствовал, как внутри нарастает тревога. Было всего три часа дня, а он вдруг с ужасом подумал о наступлении ночи.
Холли пнула пробившийся через трещину в асфальте сорняк.
– Надо немного прибраться, а так все выглядит очень даже неплохо. Говоришь, пять лет прошло с тех пор, как Лена и Генри умерли? Но дом и амбар выглядят свежо, будто их красили год-два назад.
– Так и есть.
– Поддерживаешь товарный вид?
– Конечно, а почему нет?
Высокие горы на западе проглотят солнце быстрее, чем океан в Лагуна-Нигель. Сумерки здесь спускаются раньше, но и длятся дольше. Джим поймал себя на том, что наблюдает, как удлиняются лиловые тени, с ужасом героя фильма про вампиров, который бежит в укрытие, пока не открылась крышка гроба.
«Да что со мной?» – подумал Джим.
– А ты не думаешь, что когда-нибудь захочешь здесь поселиться? – спросила Холли.
– Ни за что!
Ответ прозвучал так резко, что Джим сам испугался, не говоря уж о Холли. А потом, словно подчиняясь неведомой силе, он снова посмотрел на мельницу, и его всего передернуло.
Он чувствовал на себе взгляд Холли.
– Джим, что здесь произошло? – тихо спросила она. – Ради всего святого, скажи, что произошло на этой мельнице двадцать пять лет назад?
– Я не знаю, – подрагивающим голосом ответил он и провел ладонью по лицу (ладонь оказалась теплой, а лицо холодным). – Не могу вспомнить ничего особенного или странного. Я с удовольствием там играл. Там было прохладно и тихо… Мне там нравилось. Ничего не случилось. Ничего.
– Нет, – упрямо сказала Холли, – что-то там все-таки случилось.
Холли еще не знала, как относиться к резким перепадам настроения Джима, которые, после того как они выехали из округа Ориндж, случались с ним все чаще. В «Централе», покупая продукты, он будто вынырнул из подавленного состояния, в котором пребывал, пока они ехали через горы Санта-Йнез, и буквально воспарил. Ферма деда же подействовала на него как ушат холодной воды, а вид мельницы и вовсе выбил почву из-под ног. Он словно упал в ледяную расселину.
Похоже, Джим был наделен не только даром, но и эмоциональной нестабильностью. Холли очень хотела помочь ему избавиться от внутренних проблем. Она даже было подумала, что совершила ошибку, предложив поехать на ферму. Журналистская карьера, хоть и несостоявшаяся, приучила Холли на ходу бросаться в гущу событий, ловить момент и бежать с добычей. Но возможно, в этой ситуации надо было действовать осторожнее, не торопиться, сначала все обдумать и тщательно спланировать.
Они снова сели в «форд» и проехали между хозяйским домом и амбаром, а потом вокруг пруда. Гравиевая дорожка, которую Холли видела во сне, была достаточно широкой для запряженного лошадьми фургона начала века, так что Джим легко припарковался возле мельницы.
Когда они снова вышли из машины, Холли оказалась рядом с кукурузным полем. Из окаменевшей земли за деревянной изгородью торчали редкие сухие стебли. Холли обогнула машину и подошла к Джиму, который стоял на берегу пруда.
Гладь пруда была похожа на круглую плиту аспидного сланца диаметром двести футов в синих, зеленых и серых разводах. Лишь изредка то тут, то там летающие над самой поверхностью стрекозы оставляли круги. Слабый ток воды не вызывал ряби, но заставлял воду едва заметно мерцать у берега, где обильно цвели зеленые водоросли и пампасная трава с белым плюмажем.
– Так и не вспомнила, что видела на дне в своем сне? – спросил Джим.
– Нет, впрочем, может, это и не важно. Не каждая деталь во сне что-то значит.
– Это важно, – тихо, будто самому себе, сказал Джим.
Вода в пруду была не мутная, но и не прозрачная. Холли прикинула, что ее толща просматривается только на пару-тройку футов. Джим сказал, что глубина пруда в центре футов шестьдесят, значит там достаточно места, чтобы могло укрыться что-то крупное.
– Давай осмотрим мельницу, – предложила она.
Джим взял из машины два фонаря и вставил в них батарейки.
– Там даже днем может быть темно, – пояснил он.
За дверью оказался небольшой тамбур, похожий на вход в иглу. Она была не заперта, но перекосилась, и петли заржавели, так что Джиму пришлось приналечь, и только тогда она со скрипом и треском открылась.
Через арочный проход Джим и Холли вошли в основное помещение около сорока футов в диаметре. По стенам на равном расстоянии друг от друга располагались четыре узких окна. Грязные стекла отфильтровывали из летнего солнечного света желтые оттенки и разбавляли его по-зимнему серыми, так что внутри было мрачновато. Джим осветил фонарем заросшие пылью и паутиной громоздкие механизмы, назначение которых было для Холли загадкой, с тем же успехом она могла осматривать турбинный отсек атомной подводной лодки. Это был образец технологий прошлых веков. Казалось, все эти массивные шестерни, валы, отшлифованные камни, ремни, блоки, вороты и прогнившие канаты сделаны не такими же, как они, людьми из далеких времен, а некими иными, менее развитыми существами.
Джим вырос рядом с мельницами и, хотя ими перестали пользоваться задолго до его рождения, знал, как все внутри устроено. Он указывал лучом фонаря на разные детали и старался объяснить Холли принцип действия этой махины, то и дело вставляя словечки типа «бегун» или «лежняк», а иногда и что-то вроде «цилиндрическое прямозубное колесо».
– Обычно механизма не видно, – говорил он. – Но тут, посмотри, слева настил под прямозубым колесом прогнил, и вон там большие каменные блоки провалились.
Когда они стояли снаружи, было заметно, что мельница пугает Джима, а теперь, внутри, его настроение начало меняться. Он рассказывал Холли о механизмах, и она, к своему удивлению, заметила, что он снова, как в «Централе», исполнен неподдельного энтузиазма. Он был рад поделиться знаниями и даже немного красовался, словно мальчишка, который счастлив похвалиться сведениями, добытыми в библиотеке, пока его сверстники играли во дворе в бейсбол.
Джим подошел к лестнице по левую руку от них и уверенно зашагал вверх, касаясь ладонью стены. Он оглянулся, и Холли увидела на его лице полуулыбку, явно дававшую понять, что с этим местом у него связаны только самые приятные воспоминания.
Озадаченная столь быстрой сменой настроения, Холли не очень охотно пошла следом за Джимом. Она никак не могла уразуметь, почему ветряная мельница наводит на него жуть и одновременно дарит радость. Ее с этим местом связывали лишь воспоминания о ночных кошмарах, и она постепенно снова в них окуналась. Холли помнила эту узкую круговую лестницу из белого камня, хотя поднималась по ней впервые. И ощущение было похлеще всяких дежавю.
На полпути к «верхней комнате», как называл ее Джим, Холли остановилась у окна, выходящего на пруд. Стекло побелело от пыли, Холли потерла его рукой и, прищурившись, посмотрела вниз. На секунду ей показалось, что под толщей воды виднеется что-то странное… Нет, просто отражение плывущего по небу облака.
Джим остановился на несколько ступенек выше и с мальчишеским азартом спросил:
– Что там?
– Ничего. Тень.
Поднявшись по лестнице, они вошли в верхнюю комнату. Ничего примечательного. Помещение было двенадцать или четырнадцать футов в диаметре, и до потолка в самой высокой его точке было футов пятнадцать, не больше. Стены сходились к вершине конуса, напоминая носовой отсек ракеты. В известковой толще ничего не пульсировало и не горело янтарем, как во сне Холли. В верхней части купола передаточный механизм соединял горизонтальную ось парусов мельницы с вертикальной осью, которая уходила в дыру посреди пола.
Вспомнив прогнивший и обрушившийся настил на первом этаже, Холли с опаской ступила на дощатый пол. Вроде тут все было в целости, половицы не прогибались. После каждого их шага в воздух поднималось белое облачко.
– Пыли здесь хватает, – заметил Джим.
– И пауков, – добавила Холли, разглядывая окутанный паутиной механизм под потолком, и брезгливо поморщилась.
Она не боялась пауков, просто не любила.
– Сначала немного приберемся, а потом разобьем лагерь, – сказал Джим.
– Надо было купить в городе веник или швабру, совок.
– В доме этого добра хватает. Я принесу, а ты пока доставай вещи из машины.
– Точно, дом! – радостно воскликнула Холли. – Когда мы сюда собирались, я еще не знала, что ферма твоя и тут никто не живет. Можно отнести спальники в дом и заночевать там, а сюда будем приходить по мере необходимости.
– Мысль хорошая, Холли, но все не так просто. Что-то произойдет именно здесь. Что-то, что даст нам ответы или подскажет, как их найти. Я это чувствую – так же как и многое другое. Но мы не можем назначить время откровения. Так это не работает. Мы не можем просить Бога или ту силу, которая за всем этим стоит, связаться с нами в течение рабочего дня. Нужно оставаться здесь и ждать.
Холли вздохнула:
– Ладно, если ты…
Она запнулась, услышав звон колокольчиков. Звон был не приглушенный и не слишком громкий и длился всего пару секунд – тихий, серебристый, очень мелодичный звон. Он был такой легкий и веселый, что в этой старой мельнице с толстыми стенами мог показаться даже легкомысленным. Но легкомысленным его можно было назвать в последнюю очередь, потому что он каким-то необъяснимым образом вызывал у Холли мысли о грехе, раскаянии и искуплении.
Холли обернулась в поисках источника звука, но все уже стихло. Она хотела спросить Джима, что это было, и тут колокольчики зазвенели снова.
На этот раз Холли поняла, откуда взялись ассоциации с церковью. Именно так звенит колокольчик в руке алтарного мальчика во время мессы. Холли даже как будто вдохнула аромат нардового миро, который воскрешал воспоминания о временах, когда она, будучи студенткой колледжа, подумывала перейти в католицизм.
Колокольчики снова стихли.
Холли посмотрела на Джима – он улыбался.
– Что это? – спросила она.
– Я совсем о них забыл, – удивленно сказал Джим. – Не понимаю, как я мог забыть!