Четвертая, и последняя, фотография была погрудным портретом приятной пары. Оба еще не старые, лет по пятьдесят. Мужчина плотный, взгляд открытый, черты лица крупные, но все равно понятно, что Айронхарт. Женщина красивая, именно красивая, а не милая, видно, что отец Джима чем-то похож на нее, да и Джим тоже.
Холли не сомневалась, что на фотографии родители отца Джима – Лена и Генри Айронхарт.
Именно в тело Лены Айронхарт Холли вселилась во сне прошлой ночью. Крупное благородное лицо. Глаза широко посажены, губы полные, вьющиеся волосы и маленькая родинка высоко на правой щеке.
Холли очень точно описала женщину Джиму, а он все равно ее не узнал. Может, он не считает, что у Лены Айронхарт широко поставлены глаза или что у нее полные губы. Может, волосы у нее вились после завивки? Но при упоминании о родинке на правой щеке у Джима в мозгу должно было что-то щелкнуть, даже через пять лет после смерти бабушки.
Ощущение, что за ней наблюдают, не покидало Холли даже в доме. А теперь, у фотографии Лены и Генри Айронхарт, стало настолько острым, что она не выдержала и резко развернулась. В гостиной никого не было.
Холли была одна.
Она быстро прошла через арку в парадный холл – никого.
Темная лестница из красного дерева вела на второй этаж. Пыль на балясинах и на перилах была нетронута – никаких отпечатков.
Холли посмотрела наверх на первую площадку и позвала:
– Эй!
В пустом доме ее голос прозвучал неестественно, будто она говорила басом.
Никто не отозвался.
Холли неуверенно поднялась на ступеньку:
– Кто здесь?
Тишина.
Холли нахмурилась, поднялась еще на две ступеньки и остановилась. Она посмотрела вниз на парадный холл, потом снова вверх на лестничную площадку.
Тишина была какой-то ватной, даже в заброшенных домах живут звуки: то заскрипят и защелкают старые, разбухшие от влаги или, наоборот, усохшие половицы, то задрожит от порыва ветра стекло в раме. Но в доме Айронхартов было так тихо, что Холли, если бы не слышала собственных шагов, испугалась бы, что оглохла.
Холли поднялась еще на две ступеньки и снова остановилась.
Она все еще чувствовала на себе чей-то взгляд. Как будто сам дом с недобрым интересом следил за ней тысячью глаз из всех щелей, из-под отставших от стен обоев, из-за плинтусов.
На лестничной площадке в луче блеклого света кружились пылинки. Сиреневые сумерки прильнули к окну.
До площадки оставалось четыре ступеньки. Следующего лестничного пролета Холли с этого места не видела, но у нее вдруг появилось твердое ощущение, что на втором этаже ее что-то ждет. Не обязательно Враг, не обязательно даже кто-то живой или враждебно настроенный, но это точно нечто жуткое, и, когда она поймет, что это, оно ее уничтожит.
Сердце тяжело забухало в груди. Холли сглотнула подступивший к горлу комок и судорожно выдохнула.
Постоянное ощущение слежки и осознание того, что наверху ее ждет страшное открытие, сломали Холли, она развернулась и быстро спустилась вниз. Нет, она не бежала сломя голову, просто, не мешкая, вернулась к задней двери тем же путем, что и пришла, не забыв на ходу выключить свет.
Небо над горами на востоке стало багряным, над вершинами на западе – фиолетовым, а между ними окрасилось цветом сапфира. Золотистые поля и холмы казались угольно-черными, будто, пока она была в доме, их слизал пожар.
Холли пересекла двор и уже шла мимо амбара, но уверенность в том, что за ней наблюдают, только усилилась. Она с опаской поглядывала на черный квадрат открытого сеновала и на окна по обе стороны от больших, выкрашенных в красный цвет распашных дверей. Холли чувствовала, что оказалась во власти некой силы, перед которой отступают даже врожденные инстинкты. Как будто она – лабораторная морская свинка и на ней ставят опыты. Ученые подсоединили проводки к ее мозгу и напрямую бьют током в определенные участки, которые отвечают за страх или генерируют паранойю.
Холли в жизни не испытывала ничего подобного, она сознавала, что балансирует на грани паники, и отчаянно пыталась взять себя в руки.
У пруда она побежала. Она держала выключенный фонарь в руке, как дубинку, на случай, если кто-нибудь вдруг преградит ей путь.
Зазвенели колокольчики.
Холли дышала шумно, как паровоз, и все равно услышала звук язычков, бьющихся об идеальную внутреннюю поверхность серебряных колокольчиков.
На секунду она замерла, не в силах понять, как звон, который она слышала в верхней комнате мельницы, долетел до пруда. А потом, первая трель еще не успела затихнуть, заметила что-то боковым зрением и повернулась к пруду.
В центре пруда пульсировал кроваво-красный свет. Он шел из самой глубины и расходился кругами, как рябь от брошенного в воду камня.
Зрелище так потрясло Холи, что она споткнулась на ходу и чуть не упала на колени.
Колокольчики умолкли, и темно-красное свечение тут же исчезло. Вода в пруду потемнела. Она уже не была похожа на аспидный сланец, теперь она была черной, как отполированный обсидиан.
Снова зазвенели колокольчики, и одновременно загорелся пруд. Свет был малиновым, и он пульсировал. Холли заметила, что светилась не вода на поверхности пруда, свет шел из глубины. Сначала он был тусклым, но быстро поднимался и, оказавшись у самой поверхности, взрывался, точно перегретая лампа накаливания.
Колокольчики умолкли.
Вода в пруду стала черной.
Лягушек больше не было слышно. Вообще все звуки бормочущей во сне природы стихли. Наступила глухая тишина, как в доме Айронхартов, – ни плача койота, ни уханья совы, ни писка насекомых, ни хлопанья крыльев летучих мышей, ни шороха травы.
Снова колокольчики и сразу за ними – свет, только в этот раз ярче и не кроваво-красный, а с оранжевым оттенком. Отблески упали на метелки пампасной травы у берега, и они превратились в султанчики радужного газа.
Что-то поднималось со дна пруда.
Колокольчики смолкли, и свечение исчезло. Холли стояла, охваченная страхом и трепетом. Она понимала, что надо бежать, но не могла сдвинуться с места.
Звон колокольчиков.
Свет. В этот раз грязно-оранжевый. Ни намека на красный. Стал еще ярче.
Холли наконец удалось сбросить оцепенение, и она, как спринтер, рванула к мельнице.
Пульсирующий свет оживил сумерки. Вокруг плясали тени, словно воины апачей исполняли боевой танец вокруг костра. За оградой кукурузного поля мертвые стебли напоминали шевелящиеся лапы богомола. Цвет мельницы начал меняться, как будто известняк магическим образом превратился в медь или даже золото.
Когда Холли добежала до двери, звон колокольчиков стих и свет погас.
Холли распахнула дверь, шагнула за порог и резко остановилась. Окна не пропускали даже самый слабый свет. На первом этаже стояла темнота, черная и густая, как смола. Судорожно нащупывая выключатель на фонаре, Холли поняла, что ей тяжело дышать, как будто вязкий мрак заполняет ее легкие и не дает сделать вдох.
Фонарь включился одновременно с трелью колокольчиков. Холли быстро по дуге осветила комнату фонарем. Никого. Направила луч на лестницу и стала быстро подниматься в верхнюю комнату. Поравнявшись с окном, она прильнула к стеклу. Идущий со дна пруда свет стал ярче и сменил цвет с оранжевого на янтарный.
Холли ринулась дальше, а в мозгу вдруг зазвучали строчки из поэмы Эдгара Аллана По, которую она учила еще в школе и думала, что давно забыла.
Звоны струн, струн, струн,
Как напевы древних Рун.
В переплясе колокольном светлых звуков не жалей,
Звонко бей, бей, бей, бей,
Бей, бей, бей[1].
Холли ворвалась в верхнюю комнату. Ее наполнял белесый свет кемпинговой лампы. Джим стоял в центре, поворачивался кругом и, улыбаясь, смотрел на стены, как будто чего-то ожидая.
Колокольчики стихли.
– Джим, посмотри в окно! – крикнула Холли. – В пруду что-то есть!
Она метнулась к ближайшему окну, но с этой точки пруд не просматривался. Остальные два окна вообще выходили на другую сторону.
– Камень звенит, – мечтательно сказал Джим.
Холли повернулась к лестнице, и снова зазвонили колокольчики. Она задержалась ровно на столько, чтобы оглянуться и убедиться, что Джим идет за ней. Казалось, мыслями он где-то далеко.
Холли бежала вниз, а в ее мозгу снова звучали строчки из По:
Холли никогда не могла в нужный момент выдать пару поэтических строк. Она и вспомнить не могла, когда после колледжа цитировала или хотя бы читала стихи. Нет, был один случай – Луиза Тарвол!
Сбежав к окну, Холли лихорадочно протерла второе стекло, чтобы им двоим было удобнее смотреть на происходящее внизу.
Свет опять стал кроваво-красным и потускнел, словно то, что поднималось к поверхности пруда, теперь возвращалось на дно.
Снова бей, бей, бей.
Ужас рвется все сильней.
Безумие какое-то – вокруг такое творится, а у нее в голове вертятся стихи. С другой стороны, она никогда не была в столь поразительной ситуации. Возможно, так мозг и работает: когда ты готовишься в любую минуту встретиться с высшей силой, он начинает наугад выуживать из загашников давно забытые знания. А Холли как раз ждала встречи с некой высшей силой, может, даже с Богом, хотя вряд ли с ним. Она не думала, что Бог живет в пруду, хотя любой священник сказал бы, что Бог везде и во всем. Бог как горилла весом восемьсот фунтов, где хочет, там и живет.
Едва Джим оказался рядом с Холли, колокольчики умолкли, и красный свет в пруду начал быстро тускнеть. Джим прижался лицом к стеклу.
Они ждали.
Секунду, две, три, четыре.
– Все, – поникла Холли. – Черт, ты должен был это видеть!