Звон колокольчиков в камне и прекрасный, почти божественный свет, который был сутью Друга, дарили ему долгожданные радость и удовлетворение. Джим пришел в неописуемый восторг, когда открылось, что спасенные им люди – особенные и в будущем изменят к лучшему жизнь всего человечества. Но вся одухотворенность улетучилась, когда он стал понимать, что Друг либо не говорит всей правды, либо, что гораздо хуже, не сказал ни слова правды. Больше всего беспокоила Джима детская обидчивость Друга. Теперь он уже не был уверен, что со дня спасения Ньюсамов состоял на службе у добра.
Но пока еще страх вытесняла надежда. Заноза отчаяния засела в его сердце и занесла инфекцию, но ее еще нейтрализовал оптимизм, пусть слабый, но никогда не покидавший Джима.
Холли выключила фонарь, вернулась к своему спальнику и села.
– Не знаю, – сказала она, – может, это пустая угроза, но, пока не попробуешь, не поймешь.
– Ты хочешь уехать?
– А смысл? – покачала головой Холли. – Насколько мы его знаем, он нас где угодно достанет. Он ведь добрался до тебя в Лагуна-Нигель, стал посылать с этими заданиями, потом нашел в Неваде и отправил спасать Николаса О’Коннера в Бостон.
– Да, периодически я ощущал его присутствие вне зависимости от места. В Хьюстоне, во Флориде, во Франции, в Англии он задавал мне направление, предупреждал, что должно произойти, чтобы я мог исполнить его волю.
Холли была измучена. Она осунулась, под глазами залегли тени, а лицо выглядело бледным не только из-за света газовой лампы. Она закрыла глаза, сжала двумя пальцами переносицу и скривилась, будто пытаясь облегчить головную боль.
Джим раскаивался, что втянул ее во все это. Но как и страх, и отчаяние, его раскаяние не было беспримесным, он был счастлив одним только присутствием Холли. Эгоизм чистой воды, но Джим радовался, что Холли с ним, к чему бы ни привела эта ночь. Он больше не одинок.
Продолжая массировать переносицу, Холли нахмурилась, так что на лбу появились глубокие морщины, и сказала:
– Эта сущность не ограничена в своей свободе ни прудом с его окрестностями, ни телепатическими контактами на расстоянии. Она может появиться где угодно. Доказательство тому – царапины на моем теле и утренний случай в твоей спальне.
– Но послушай, – возразил Джим, – нам известно, что Враг способен материализоваться на значительных расстояниях от пруда, но нам неизвестно, способен ли на это Друг. Из твоего сна вышел именно Враг, и именно он пытался добраться до нас сегодня утром.
Холли открыла глаза и отняла руку от лица. Взгляд у нее был тяжелый.
– Я думаю, все это одна сущность.
– Что?
– Друг и Враг. Я не верю, что в корабле на дне пруда обитают две сущности. Если этот корабль вообще существует, а я склонна верить, что существует. Я думаю, там только одна сущность, а Друг и Враг – не больше чем две ее ипостаси.
Идея Холли была понятна, но Джим не мог сразу ее принять, настолько она его пугала.
– Ты же не серьезно? Это ведь все равно что назвать его сумасшедшим.
– Именно об этом я и говорю. Эта сущность страдает инопланетным раздвоением личности. Она действует от лица обеих своих половинок, и каждая не знает, что творит другая.
По лицу Джима Холли прочитала, что тот отчаянно пытается сохранить веру в то, что Друг – отдельная милосердная сущность.
Она взяла руку Джима в свои и торопливо заговорила:
– Сам посуди: его детская капризность; заявления о том, что он меняет будущее человечества к лучшему; эффектное появление; резкая смена настроения от приторной благожелательности до враждебности; то, как он глупо врет и при этом сам верит в свое вранье; напускает таинственность там, где она совсем не нужна. Все это оправданно, только если мы имеем дело с нестабильным разумом.
Джим попытался найти изъян в теории Холли.
– Но ты же не думаешь, что сумасшедший человек, вернее, сумасшедший инопланетянин может пилотировать фантастически сложный звездолет. Представь, сколько световых лет и сколько опасностей они преодолели!
– А может, все было иначе, – возразила Холли. – Что, если он потерял разум уже после прибытия? А звездолет вообще пилотировался автоматически или роботами. Или на борту были и другие существа, а теперь все умерли. Джим, он никогда не упоминал о команде, только о Враге. И раз уж ты веришь в его инопланетное происхождение, тебе не кажется странным, что в межгалактическую экспедицию отправили всего две сущности? Может, он поубивал всех остальных?
Все предположения Холли могли оказаться правдой, но тогда правдиво могло быть и любое из них. Они столкнулись с чем-то поистине неведомым, а в бесконечной Вселенной и варианты бесконечны. Джим где-то читал, что некоторые ученые разделяют теорию, будто любые порождения человеческой фантазии, какими бы дикими они ни казались, могут существовать где-то во Вселенной, потому как сама природа мироздания не менее подвижна и плодородна, чем фантазии мужчин или женщин.
Джим поделился этой мыслью с Холли и сказал:
– Однако, боюсь, ты сама себе противоречишь. Ты пытаешься объяснить эту сущность в человеческих терминах, в то время как она настолько иная, что, возможно, и вовсе недоступна нашему пониманию. Как можно предполагать, что инопланетное существо страдает таким же психическим расстройством, как и люди? Или что у него может быть раздвоение личности? Это исключительно человеческий подход к проблеме.
– Конечно, ты прав, – кивнула Холли, – но на данный момент это единственная теория, на которую я могу опереться. И пока случай ее не опровергнет, я буду исходить из того, что мы имеем дело с психически неуравновешенным инопланетным разумом.
Джим подкрутил фитиль в лампе, и свет стал ярче.
– Господи, у меня мороз по коже.
– Только теперь? – усмехнулась Холли.
– Если Друг – шизофреник и в какой-то момент войдет в образ Врага и уже не сможет выйти… Что нас ждет?
– Даже думать об этом не хочу, – сказала Холли. – Если он настолько опережает нас в интеллектуальном развитии, а опыт его цивилизации в сравнении с нашей – это шестидесятитомная антология мировой литературы против коротенького рассказа, то он может устроить такое, что зверства Гитлера и Пол Пота покажутся невинными шутками учителей воскресной школы.
Джим на минуту представил то, о чем говорила Холли, и шоколадные пончики начали колоть желудок, словно комок стекловаты.
– Когда он вернется…
– Только умоляю, – перебил Джим, – не надо больше конфронтационной тактики!
– Да, я облажалась, – признала Холли. – Но тактику я выбрала верную, просто далековато зашла. Слишком на него давила. Когда он вернется, буду действовать мягче.
Джим скрепя сердце признался себе, что готов принять теорию Холли если не целиком, то хотя бы частично. Его бросало в холодный пот при мысли о том, что может натворить свихнувшийся Друг, если они сделают что-то не так и возобладает его темная сторона.
– Почему бы просто не отказаться от этой твоей тактики? Может, лучше ему подыгрывать, тешить его эго…
– Так не пойдет. Невозможно контролировать безумие, потакая ему. Только хуже станет. Думаю, любая медсестра из психиатрической клиники скажет, что с агрессивным параноиком лучше всего вести себя мило, уважительно, но строго.
Джим высвободил из руки Холли свою и вытер о рубашку вспотевшие ладони.
На мельнице было неестественно тихо, как будто их поместили под огромный стеклянный колпак и выставили на обозрение в музее страны великанов. В другое время Джим бы встревожился, но сейчас он был рад: тишина могла означать, что Друг спит или занимается своими делами и ему сейчас не до них.
– Он хочет творить добро, – сказал Джим. – Допустим, он безумен и вторая часть его личности – воплощение зла, эдакий мистер Хайд. Но доктор Джекил всей душой был на стороне добра. Это нам на руку.
С минуту Холли думала над его словами.
– Ладно, соглашусь. Когда вернется, постараюсь выудить из него правду.
– Знаешь, что самое страшное? Что правда нам никак не поможет. Предположим, он нам все выложит, но если он сумасшедший, то рано или поздно сорвется с катушек и пойдет все крушить направо и налево.
Холли кивнула.
– Все равно надо попробовать, – сказала она.
Джим взглянул на часы: было десять минут второго, но спать совсем не хотелось. Он не боялся уснуть и открыть портал, но чувствовал физическое истощение. Все мышцы болели так, будто он десять часов кряду камни ворочал, хотя за весь день только вел машину или сидел в верхней комнате мельницы в ожидании откровений. Сильный стресс изнуряет не меньше тяжелого физического труда.
Джим поймал себя на том, что не хочет возвращения Друга – не хочет отчаянно, словно малыш, который мечтает, чтобы назначенный визит к дантисту никогда не состоялся. Он не желал его появления всеми фибрами души, даже почти верил, как верят дети, что, если очень сильно захотеть, ничего не будет.
Он вспомнил цитату из Шазаля, которую приводил в классе во время занятий по произведениям По и Готорна: «Ужас возвращает нам детские черты». Если он когда-нибудь снова будет преподавать, нынешний опыт на мельнице поможет ему всецело раскрыть тему страха.
В час двадцать пять Друг вдребезги разбил детскую теорию об исполнении желаний. На этот раз его внезапное появление не сопровождалось звоном колокольчиков. Свет просто растекся по стене, будто в воду выплеснули ведро красной краски.
Холли вскочила.
Джим поднялся на ноги. Теперь, будучи почти уверен, что мистическое существо может в любой момент перейти к жесточайшему насилию, он уже не мог расслабленно сидеть в его присутствии. Пятно разделилось на стаи пятнышек и расползлось по всей стене, а потом начало менять цвет с красного на оранжевый.
Друг заговорил, не дожидаясь вопросов:
– Первое августа. Сиэтл, Вашингтон. Лаура Линаскиан, спасена от утопления. Родит ребенка, который станет великим композитором, в тяжелые времена его музыка подарит людям успокоение. Восьмое августа. Пеория, Иллинойс. Дуги Баркитт. Вырастет и станет фельдшером в Чикаго, сделает много добра, спасет множество жизней. Двенадцатое августа. Портленд, Орегон. Билли Дженкинс. Вырастет гениальным инженером, его разработки произведут революцию в области медицинских технологий…