Но сейчас, хотя после кошмарного пробуждения в Лагуна-Нигель прошло меньше суток, Холли казалось, будто рядом пристроился Песочный человек и сладко нашептывал ей на ухо: «Баю-бай, засыпай».
В последние дни Холли пришлось нелегко, плюс с ней произошли глубокие внутренние перемены – немудрено, что ее ресурсы почти иссякли. Ей часто не удавалось толком выспаться, и не только из-за ночных кошмаров.
Сны – это порталы. Засыпать опасно, нужно бодрствовать. Проклятье, ее не должно так клонить в сон, пусть даже и прошлые дни выдались напряженными.
Холли очень старалась не упустить нить разговора, но временами не могла уловить смысл даже собственных реплик. Сны – это порталы. У Холли было такое ощущение, будто она под наркотиками. Или это Друг, предупредив их, чтобы не спали, сам втихаря напустил дурмана в ее голову. Сны – это порталы. Холли изо всех сил боролась с надвигающимся забытьем, но вдруг поняла, что у нее нет сил не то что сесть, а просто открыть глаза. Она даже не заметила, как сомкнула веки. Сны – это порталы. Паника не заставила ее подняться. Холли все погружалась в сон под нашептывание Песочного человека, хоть и слышала, что сердце начинает биться чаще и громче. Она почувствовала, как ослабла ее рука, и ждала, что Джим среагирует на сигнал, а потом поняла, что его рука тоже обмякла. Песочный человек одолел обоих.
Холли погрузилась в темноту.
Она знала, что за ней наблюдают.
Это успокаивало и одновременно пугало.
Что-то должно произойти. Она это чувствовала.
Однако некоторое время в густой темноте абсолютно ничего не менялось.
А потом она поняла, что на нее возложена миссия.
Но это неправильно. Задания дают Джиму, а не ей!
Задание. Ее задание. Ей дали задание чрезвычайной важности. Ее жизнь зависит от того, как она с ним справится. И жизнь Джима. И судьба всего мира.
Но вокруг лишь темнота.
Она куда-то уплывает. Ощущения приятные.
Засыпает, засыпает, засыпает.
И вот она оказалась во сне. Этот кошмар был особенным, на грани возможного, но совсем не походил на сны с ветряной мельницей и с Врагом. Он был хуже других, потому что был очень четким и подробным. А еще потому, что в течение всего сна ее сжимали тиски дикого ужаса и боли. Такого она не испытывала даже во время крушения рейса 246.
Она лежит под столом на полу из керамической плитки. Лежит на боку. Взгляд направлен параллельно полу. Прямо перед ней стул из оранжевого пластика и металлических трубок. Под стулом валяется картошка фри, рядом чизбургер: котлета наполовину выскользнула из булочек по измазанному кетчупом листу салата. Дальше лежит женщина. Старушка. Голова повернута к Холли. Смотрит между металлическими ножками стула мимо рассыпавшейся картошки и развалившегося чизбургера прямо на нее. Взгляд удивленный. Все смотрит и смотрит. Не моргает. А потом Холли замечает, что у старушки нет глаза, того, что ближе к полу. Вместо глаза – дыра, из дыры течет кровь. О господи, бедная старушка. Холли слышит жуткий звук.
Тра-тата-тата-та.
Она его не узнает.
Слышит, как кричат люди. Много людей.
Тра-тата.
Крики становятся громче. Звенит разбитое стекло. Трещит дерево. Какой-то мужчина орет, ревет, как разъяренный медведь. Он очень зол.
Тра-тата-тата-тата-тата-тата.
Теперь она знает, что это стрельба. Из автомата. Надо выбираться. Она поворачивается на другой бок. Она не хочет – нет, не может, просто не может ползти мимо старушки с кровавой дырой вместо глаза! Но за ее спиной лежит девочка лет восьми в розовом платьице, черных лакированных туфельках и белых носочках. Маленькая девочка со светлыми волосами. Маленькая девочка, маленькая девочка, маленькая девочка, маленькая девочка в черных лакированных туфельках. Маленькая девочка, маленькая девочка в белых носочках. Маленькая девочка, маленькая девочка, маленькая девочка… без половины лица! Красная улыбка. Сломанные белые зубы и перекошенная красная улыбка. Вопли, рыдания, крики.
Тра-тата-тата.
Этот кошмар не закончится, он будет длиться вечно.
Этот жуткий звук: тра-тата-тата.
Холли начинает двигаться. Она ползет на четвереньках подальше от старушки без глаза и от девочки без лица. Ладони скользят по теплой картошке, по горячему сэндвичу с рыбой, по разлитой горчице. Она ползет под столами, между стульями, а потом ее рука попадает в лужу ледяной кока-колы, и она замечает на большом бумажном стакане логотип «Утенка Дикси». Она в бургерной «Дворец утенка Дикси». Она ее обожает. Больше никто не кричит. Может быть, поняли, что в «Утенке Дикси» не принято так кричать. Но кто-то рыдает и стонет. И кто-то без конца повторяет: пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Холли выползает из-под очередного стола и видит в нескольких футах от себя мужчину. Стоит к ней вполоборота. Странно одет. Должно быть, это какая-то игра – «кошелек или жизнь», «угощай, или пожалеешь», розыгрыш на Хеллоуин. Но сегодня не Хеллоуин. Однако мужчина в костюме. На нем солдатские берцы, камуфляжные штаны, черная футболка и головной убор, как у «зеленых беретов», только черный. Он точно не солдат. Через ремень у него свисает большой дряблый живот, и он не брился, наверное, неделю, а солдатам положено бриться, значит он ряженый. Перед ним на коленях стоит юная официантка «Утенка Дикси». Симпатичная девочка-подросток с рыжими волосами, она подмигнула Холли, когда принимала у нее заказ. Теперь она стоит на коленях перед мужчиной в форме. Она низко наклонила голову, будто в молитве, только она не молится, а повторяет: пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Мужчина орет ей что-то про ЦРУ, про управление сознанием и шпионские сети, которыми руководят со склада «Утенка Дикси». Замолкает и смотрит на рыжую девочку. Просто стоит и смотрит, а потом приказывает смотреть на него. Она: пожалуйста, пожалуйста, не надо. Он повторяет: смотри на меня. Она поднимает голову и смотрит на него. А он говорит: за дурака меня держишь? Девочка напугана, очень напугана, она говорит: нет, пожалуйста, я ничего об этом не знаю. А он: еще как знаешь, сучка. Опускает свой большой автоматический карабин и целится ей прямо в лицо. Целится в упор. Она говорит: господи, господи, господи. А он: ты заодно с этими крысами. Холли уверена – мужчина вот-вот отбросит свой автомат и расхохочется. И все, кто притворялся мертвыми, встанут и рассмеются. А потом выйдет управляющий, и все станут кланяться, как после представления на Хеллоуин. Только это не Хеллоуин. Мужчина нажимает на спусковой крючок.
Тра-тата-тата-тата-тата.
И рыженькая девочка исчезает.
Холли разворачивается и на четвереньках отступает тем же путем, каким приползла. Она ползет быстро, пока он ее не заметил. Он сумасшедший, вот кто он, он – сумасшедший. Холли ползет по той же разбросанной еде и разлитой коле, ползет мимо маленькой девочки в розовом платьице, прямо по ее крови, и молит бога, чтобы безумец не услышал ее.
ТРА-ТАТА-ТАТА-ТАТА-ТАТА!
Он, видимо, стреляет в другую сторону: ни одна пуля не бьет рядом с Холли. Она все ползет, перебирается через мертвого мужчину с кишками наружу. Теперь она слышит вой сирен. Сирены надрываются снаружи, копы разберутся с этим психом. За спиной грохот, потом грохочет совсем близко, она оборачивается и видит его – безумец идет следом, переворачивая столы, пиная стулья, и смотрит на нее. Она перебирается через мертвую женщину и оказывается в тупике – на коленях у мертвого мужчины, который осел в углу зала, на коленях у мертвого мужчины, и деваться ей некуда, а псих наступает. Он очень страшный, такой страшный и свирепый, что она не может на него смотреть, не хочет видеть у своего лица ствол, как видела его рыжая девочка, поэтому отворачивается и оказывается лицом к лицу с мертвым мужчиной…
Никогда еще Холли не просыпалась так – не от собственного крика, не от нехватки воздуха, а от рвотных позывов. Она свернулась калачиком, крепко обняла себя за плечи и зашлась в конвульсиях, но желудок был пуст, и горло просто сжимали спазмы.
Джим лежал к ней спиной в позе эмбриона. Он крепко спал.
Когда наконец удалось восстановить дыхание, Холли села. Ее не просто трясло, ее всю колотило, даже казалось, она чувствует, как у нее гремят кости.
Слава богу, после пончиков она ничего не ела, а пончики давно переварились, а так бы точно вся обблевалась.
Холли наклонилась вперед, закрыла лицо ладонями и сидела так, пока ее не перестало трясти и пока не утихли спазмы.
Первое, что она заметила, когда отняла от лица ладони, – дневной свет в узких окнах. Свет был опаловый, розовато-серый, не сияние солнца на ясном небе, а блеклое свечение, но все-таки – свет. Глядя на него, Холли поняла: в душе она не была уверена, что когда-нибудь увидит новый день.
Она посмотрела на часы: шесть десять. Только недавно рассвело. Она проспала всего два или два с половиной часа. Лучше бы не спала, она чувствовала себя совсем разбитой.
Все-таки уснула. Холли подозревала, что Друг усыпил ее с помощью своей телепатии. Кошмар был слишком насыщенный, и Холли подумала, что он специально прокрутил у нее в мозгу этот жуткий фильм.
Но зачем?
Джим что-то пробормотал, пошевелился и снова затих. Он дышал глубоко и спокойно. Его сон явно был не таким, как у нее, иначе он бы корчился и вопил, как мученик на дыбе.
Некоторое время Холли обдумывала свой сон, пытаясь понять – не вещий ли он был. Друг предупреждал, что так закончится ее жизненный путь? Что она будет ползать по разбросанной еде, по лужам крови, пытаясь спастись от свихнувшегося маньяка с автоматом? Она ведь даже не слышала о «Дворце утенка Дикси». Трудно представить более нелепое место для смерти.
В современном мире наркоторговля ежедневно выбрасывает на улицы тысячи новых жертв. Кто-то из них, отбитый на всю голову, вполне способен взять автомат и начать охоту на крыс, которые якобы работают на ЦРУ или руководят шпионскими сетями со складов бургерных. Всю свою взрослую жизнь Холли трудилась репортером в разных газетах. Она сталкивалась с историями не менее трагическими и странными, чем ее сон.