{44}.
Ина Стюр происходила из большой бедной семьи, которая с трудом сводила концы с концами в период после окончания спада в экономике. Ее отец, Хейн, работал на заводе, как и несколько ее двоюродных братьев. Однако его заработка не хватало, чтобы содержать семью, в которой было девять детей. Ина пошла работать после окончания начальной школы. «На следующий день после того, как мне исполнилось четырнадцать лет, пришлось идти на работу», – сказала она в интервью, которое взяли у нее в 1995 году{45}. Как старший ребенок в семье (ее мать родила десятого ребенка в 1942 году), Ина должна была помогать растить своих братьев и сестер. Как вспоминает Ина, когда ей было десять лет и ее мать попала в больницу с болями в спине, «я неделями заботилась обо всей семье»{46}.
Она вспоминала свой отчий дом как «полный любви и заботы», потому что ее родители были преданы друг другу, а тесные семейные узы «наполняли меня теплом и радостью». Ее отец, Хейн, писала она, мог спеть все, что бы ни сыграли на пианино, от классики до популярной музыки, и она вспоминала его «прекрасный баритон – голос, который остался во всех наших ДНК и в нашей коллективной памяти»{47}.
Она также находила время для занятий, которые ей доставляли радость: «Я читала и писала рассказы и стихи, а также делала записи в своем дневнике. Я любила красивую одежду, ароматы и различные оттенки цвета».
Из ее дневниковых записей ясно, каковы ее политические симпатии. Свою позицию она выражала главным образом с помощью ироничного сарказма в адрес немецких захватчиков. В своем дневнике она в основном рассказывала о том, как оккупация повлияла на ее семью, работу и общественную жизнь. Годы спустя она скажет интервьюеру, что нацисты украли ее молодость. Но в тот момент она, казалось, хотела очутиться как можно ближе к месту действия – настолько близко, что немецкая пуля пробила горло мальчика, находившегося позади нее. Таким образом, она сыграла решающую роль свидетеля тех событий. Наряду с этим, будучи всего лишь семнадцатилетней девушкой, она не могла что-либо сделать перед лицом войны. Она была в этом отношении бессильна.
Антисемитские меры были приняты оккупационным режимом не сразу. Только в октябре 1940 года нацистский указ обязал всех голландских государственных служащих представить документы, касавшиеся их «расового» происхождения. Лица, не являвшиеся евреями, заполнили «Форму А», «Декларацию об арийском происхождении». Те, у кого были еврейские предки, должны были заполнить «Форму В» для лиц «неарийского» происхождения, в которой требовалось указать, в каком именно поколении они являлись евреями.
Процесс такой регистрации станет решающим в нацистской программе геноцида, но для подавляющего большинства людей, зарегистрировавшихся в то время, этот шаг казался относительно безобидным. «Мы заполнили и подписали эти документы, но никто из нас в действительности не понимал, что мы делаем», – писал историк Абель Герцберг{48}. После этого голландские государственные служащие сделали пометки на учетных карточках в реестре населения и в удостоверениях личности, проставив там букву «J». Через месяц все государственные служащие-евреи были уволены. С января 1941 года голландцами считались лишь те, кто заполнил «Декларацию об арийском происхождении».
В Амстердаме, где проживало восемьдесят процентов еврейского населения страны, напряженность возрастала. Все знали, что произошло в Германии с обычными еврейскими гражданами, с бизнесом, в котором участвовали евреи, с синагогами. Все слышали леденящие душу истории от немецких еврейских беженцев, которые перебрались со своей родины в Нидерланды после 1933 года.
Такие же кошмары должны были разыграться и в Голландии. Ганс Бомкер, высокопоставленный чиновник СС в голландской столице, ярый антисемит, который имел тесные связи с Зейсс-Инквартом, попросил городские власти предоставить ему «точные границы еврейских районов» и уведомил Берлин, что он намеревается «создать некую форму гетто»{49}.
Мэр Амстердама Виллем де Влугт счел эту идею «неприемлемой», но тем не менее поручил своим сотрудникам составить такую карту. Однако Ганс Бомкер, проявляя нетерпение и чувствуя, что голландские государственные служащие тянут время, решил спровоцировать беспорядки, которые ускорили бы процесс сегрегации и создания гетто.
В рамках его плана местных голландских нацистов пригласили на просмотр антисемитских пропагандистских фильмов и раздали таблички «Евреи нежелательны» – для размещения в местных кафе и магазинах{50}. Члены военизированного подразделения Национал-социалистического движения, известного как W. A.[47], начали избивать евреев в общественных местах. Члены Национал-социалистической рабочей партии Нидерландов, ворвавшись в трамвай в центре города, потребовали, чтобы кондуктор заставил всех евреев выйти. Когда тот отказался, националисты напали на пассажиров, которых они приняли за евреев{51}.
Активность голландских нацистов существенно возросла в начале февраля, когда они на площади Рембрандта, расположенной недалеко от Еврейского квартала, принялись раздавать пропагандистские материалы и приказывать владельцам пабов и магазинов выгонять посетителей-евреев. Ганс Бомкер пообещал, что при необходимости немецкие солдаты будут заниматься этим в свободное от службы время.
В следующий понедельник появились слухи о том, что голландские нацисты планировали совершить нападение на Еврейский квартал. Еврейские мужчины и юноши вооружились всем, что было у них под рукой: железными прутьями, молотками, дубинками, резиновыми шлангами, – и приготовились защищать свой квартал. Мужчины сформировали группы самообороны, в одной из которых насчитывалось около пятидесяти членов. Как писал историк Бен Брабер, они работали и тренировались посменно. 11 февраля около сорока национал-социалистов в униформе вошли в Еврейский квартал через канал Цваненбургвал на реке Амстел. Члены еврейской группы самообороны уже ждали их там, спрятавшись в дверных проемах и переулках вокруг рыночной площади Ватерлооплейн{52}.
Глава 3«В юных сердцах вспыхнул гнев»Февраль – март 1941 года
Саломон де Фриз – младший, 48 лет, еврейский журналист, Амстердам
Февраль 1941 года
Все началось воскресным вечером. Группа членов НСД и их безумных прихвостней, а также, предположительно, нескольких немецких солдат прогуливалась по Йоденбреестраат в Еврейском квартале Амстердама. В ходе этой прогулки дамы из этой группы принялись разбивать топориками все окна на улице. На Йоденбреестраат было темно и тихо. Стекла разбивались вдребезги, с грохотом разлетаясь по улице и ударяясь о витрины соседних магазинов. Это было первое нападение на Еврейский квартал, скорее всего, некая «демонстрация», чтобы показать еврейскому пролетариату отношение к нему со стороны националистов. Дамы визжали от восторга, а парни все это время покатывались со смеху.
Евреи-старики дрожали от страха, а у молодых евреев сердца пылали гневом. Директор театра «Тип Топ» Кроненберг приказал выключить освещение снаружи и закрыть двери. Он вышел на сцену, чтобы попросить зрителей не покидать театр во время антракта. У актеров и зрителей было такое впечатление, что они оказались в самом эпицентре погрома.
В понедельник у евреев пробудилось чувство необходимости отпора, и молодежь принялась организовывать оборону. На Йоденбреестраат вышли парни, натренированные борцы и боксеры, которые не боялись посмотреть в глаза своим противникам. С полудня и до вечера понедельника они отбивались от нападавших, используя железные прутья или все то, что попадалось им под руку. Однако у некоторых членов НСД были при себе револьверы, и несколько евреев были застрелены.
Во вторник весь Еврейский квартал бурлил. Его жители разделились на испуганных и смелых. Испуганные спрятались, а смелые остались на улицах. На рыночной площади завязалась драка. Ребята из района Йордан пришли узнать, нужна ли помощь. Один из них предложил:
– Будет лучше, если мы поддержим вас, чем вы сами будете в одиночку заниматься этим.
– Это не имеет никакого значения, – ответил еврейский юноша на площади. – Независимо от того, поможете вы нам или нет, обвинять все равно будут только нас.
На углу Цваненбургвал, рядом с остановкой трамвая № 8, мужчина, продававший мидии, выкрикивал антисемитские лозунги НСД. Двое крепких парней из района Йордан подняли его, избили и сбросили в канал вместе с тележкой.
Другой член НСД выкрикивал оскорбления в адрес евреев со второго этажа жилого дома. Несколько человек поднялись наверх, разгромили всю его квартиру и отправили его в больницу по меньшей мере на несколько месяцев.
В ночь на вторник и на среду в Еврейском квартале раздавались выстрелы, и с обеих сторон были жертвы. «Зеленая полиция»[48] начала так называемое расследование. По существу, она оказывала содействие членам НСД. Столкновения продолжались обе эти ночи.
В среду Еврейский квартал был блокирован от остальной части столицы. Мосты были подняты, на основных блок-постах находились полицейские амстердамской дорожной службы. Ходили слухи, что в Еврейском квартале были развернуты сотрудники «Зеленой полиции», вооруженные автоматами. Полиция Амстердама при этом ничего не делала! Она просто перекрыла весь этот район. По чьему приказу? Никому не разрешалось ни входить, ни выходить. Что будет происходить внутри этой запретной зоны?..
Сейчас среда, десять тридцать вечера. Весь вечер в городе было невероятно тихо. Те немногие, кто ходил по улицам, говорили шепотом. В трамваях почти не было пассажиров. В городе царит ощущение угрозы. Атмосфера напряженная. Чувствуются страх и гнев, но больше всего – ненависть. Все находятся в ожидании, но никто не может точно сказать, чего именно. Ходят слухи, что НСД готовится к нападениям в Еврейском квартале. Все настороже.
Доуве Баккер, полицейский, Амстердам
Вторник, 11 февраля 1941 года
В обращении к войскам, сделанном сегодня, немецкое Верховное командование СС и глава немецкой полиции разъяснили отношения между голландской полицией и W. A. Полиция предложит W. A. защиту, но не до такой степени, чтобы создалось впечатление, что W. A. входит в состав полиции. Все действия должны предприниматься в тесном взаимном сотрудничестве. Члены W. A. могут не носить оружия, но при этом имеют право принимать активные меры, если возникнет угроза вооруженного нападения на них…
В 9:45 утра звонил Брэм и сообщил, что в Еврейском квартале произошли ожесточенные столкновения. На Кромме-Ваале были разгромлены магазины двух наших товарищей, вызвали сотрудников W. A., которые прибыли в Еврейский квартал. Завязались драки, в ходе которых один из W. A. был вскоре серьезно ранен. Привлекли немецкую Полицию порядка. Произошла перестрелка, после чего Еврейский квартал оцепили.
Стоит туман, и все же время от времени мы слышим рев самолетных двигателей, и то тут, то там слышна стрельба из зенитных орудий.
Среда, 12 февраля 1941 года
Ночь тихая, погода довольно хорошая, немного похолодало. Теперь выясняется, что прошлой ночью в Еврейском квартале произошли беспорядки. Несколько сотен евреев ворвались в магазин по продаже красок товарища Линссена на Оудешанс, хотя он был забаррикадирован. Они взломали дверь тесаками, молотками и топорами и затем выбили ее деревянным столбом, обитым железом. Сам старик Линссен был избит до потери сознания, но затем подоспела помощь. Вмешалась немецкая Полиция порядка и W. A.
[Голландская] полиция предпочитает ни во что не вмешиваться. Около семи часов на детской площадке недалеко от полицейского управления на площади Й. Д. Мейера на группу примерно из сорока человек из W. A. напали сотни обезумевших евреев. Завязалась ожесточенная драка. Полиция даже пальцем не пошевелила. W. A. и евреи дрались друг с другом около двадцати минут. Кто-то ударил товарища Коота из W. A. железным прутом по голове. Он, вероятно, умрет. Еврей сидел на нем верхом и бил его куда попало. Люди из W. A. избили затем этого еврея до полусмерти.
Через толпу проехала машина, и евреи были вынуждены прыгать на нее. Водитель – вероятно, один из национал-социалистов – на полной скорости въехал в толпу. Машина сбила одного человека и протащила его за собой. Этот человек (или же товарищ), возможно, тоже умер. После этого немецкая полиция перекрыла Еврейский квартал между Пит-Хайнкаде, Нью-Марктом и рекой Амстел, подняв мосты и перекрыв улицы. Никому не разрешается ни входить, ни выходить. С 7 вечера до 8 утра действует комендантский час. У нас тяжелая смена, именно мы должны работать до 11 вечера, причем в униформе. От нас снова требуют носить шлемы.
Элизабет ван Лохейзен, владелица бакалейной лавки, г. Эпe
Среда, 12 февраля 1941 года
В Амстердаме уже начались беспорядки. НСД-шники вытаскивают евреев и всех, кто носит королевские булавки[49], из ресторанов и избивают их. Парни из Каттенбурга и со всех районов на реке Эй отправились поддержать евреев, но есть погибшие. Мосты, ведущие в Еврейский квартал, теперь подняты, и никому не разрешается ни входить, ни выходить. Нескольких НСД-шников просто сбросили в каналы. На улицах ощущается напряженность, и в этом обвиняют евреев.
Доуве Баккер, полицейский, Амстердам
Пятница, 14 февраля 1941 года
Ночь была тихой, погода – довольно хорошей, но туманной, позже прояснилось, температура была умеренная, дул легкий ветер с юго-востока. Сержант Коот из W. A. погиб. Он был так сильно избит разъяренной толпой этих еврейских тварей, что его было просто невозможно узнать. Это уже сколько жертв с нашей стороны? И где же жертвы среди наших противников?..
Вчера днем евреи из забаррикадированного района рядом с Алмазной биржей организовали встречу, на которой выступил Абрахам Ашер[50]. Там присутствовало около 4000 евреев, они представляли две группы. Ашер предупредил свою аудиторию, что любая попытка спровоцировать выступления будет иметь самые серьезные последствия. Он сообщил, что все оружие, любого рода, должно быть в пятницу сдано в полицейское управление на площади Йонаса Даниэля Мейера. После этого было сдано довольно много оружия. Между тем многие христиане заявили, что хотят покинуть этот район.
Воскресенье, 16 февраля 1941 года
Ночь снова тихая, погода плохая: дождливая и холодная.
Днем я поехал в город с [другом], чтобы посмотреть на парад голландских подразделений СС. Когда мы прибыли на станцию «Кляйне-Гартман», откуда должны были отправиться участники парада, мы обнаружили, что большинство из них уже уехали. Позже мы наблюдали, как они маршировали вдоль канала Рокин. Их там было немного, всего несколько сотен. После этого мы отправились в «Де Кроон» выпить кофе. В этом кафе евреям теперь тоже запрещено появляться, поэтому мы сидели там, где раньше сидели и демонстрировали свой достаток чванливые евреи. Сегодня в городе много национал-социалистов, W. A. и СС.
Элизабет ван Лохейзен, владелица бакалейной лавки, г. Эпe
Среда, 19 февраля 1941 года
Во время беспорядков в Амстердаме убили одного члена НСД, и, конечно же, в этом обвиняют евреев. Кто-то сказал в своей надгробной речи, что на него напали тридцать евреев и что за его смерть обязательно отомстят.
Пятница, 21 февраля 1941 года
Евреям больше не разрешается пользоваться скотобойней в Амстердаме, власти намерены проследить за тем, чтобы через два месяца в городе больше не было мясников из числа евреев. Евреям также не разрешается обучаться в университете. Эти люди ведут себя так, как будто они уже являются полными хозяевами в нашей стране.
Саломон де Фриз – младший, журналист, Амстердам
Воскресенье, 23 февраля 1941 года
Сначала после ужасных по своей театрализованности похорон члена W. A. Коота было тихо, но местные жители знали: что-то обязательно грядет. В конце концов, это такой старый и такой привычный трюк… У принадлежащего евреям кафетерия на Рейнстраат[51], который уже несколько раз, к своему несчастью, привлекал внимание головорезов из W. A., есть еще филиал на ван Вустраат. В четверг вечером около двадцати этих головорезов потребовали, чтобы их впустили внутрь. Владельцу и его сотрудникам удалось удержать толпу в униформе снаружи и запереть дверь. Вскоре появилась «Зеленая полиция», сотрудники которой прострелили замки из револьвера, и члены W. A. ворвались внутрь. Владелец кафе, однако, сразу же понял их намерения и опрыскал их нашатырным спиртом, после чего те ретировались. Через некоторое время сотрудники «Зеленой полиции» вернулись уже в противогазах. Они стреляли, избивали всех и разносили все вдребезги… Члены W. A. были вольны делать все, что им вздумается. Затем владелец кафе и весь его персонал были арестованы. Они все еще в тюрьме, дело закрыто…
Но это был только пролог. Сама драма разыгралась в Еврейском квартале вчера и повторилась сегодня. Вчера (в субботу) днем внезапно появились сотрудники «Зеленой полиции» с полицейскими фургонами, которые принялись хватать всех молодых евреев. Они вламывались в дома, заявляя, что ищут оружие. Они выгнали всех из театра «Тип Топ» и погрузили еврейских юношей в фургоны. Они приказали им перебегать с одного места на другое, а затем ждать с поднятыми руками, пока не подъедет очередной фургон.
Все это происходило вчера с 16:45 до 18:30, а сегодня (в воскресенье) вновь повторилось! Полиции Амстердама пришлось перекрыть весь район, чтобы «зеленые» могли беспрепятственно выполнять свою работу. Яап рассказал мне, что один из полицейских чуть не плакал от гнева и возмущения, но что он мог поделать?
Яап сказал также: «Теперь, увидев, как они избивают своих жертв руками и ногами, я понял, что это за звери. «Вензольдатен», точь-в-точь как в «Вензольдатен»![52],[53]. Именно так жестоко избивали еврейских рабочих – и только потому, что они не захотели мириться с режимом и в ужасе прятаться от сторонников Мюссерта[54]. Только потому, что они хотели постоять за себя. Это не имеет ничего общего с еврейской невиновностью или же с арийской виновностью. Все дело в людях. И никто ничего не делает! Просто никто ничего не может сделать.
Понедельник, 24 февраля 1941 года
Объявления, расклеенные по всему Еврейскому кварталу, гласят: «Принятие строгих мер завершено!» Там же сообщалось, что семьи тех юношей, которые были арестованы, могут не беспокоиться, потому что все «заложники» (как они называют тех, кто был арестован) находятся в городке Схоорл. Жителям Еврейского квартала было настоятельно рекомендовано заниматься своими повседневными делами.
Везде царили великая скорбь и печаль. Жители Амстердама кипят от гнева и ненависти. Теперь люди все видят сами, даже если раньше они только слышали об этом. Теперь они знают, что рассказы, в которые трудно было поверить, оказались чистой правдой.
Сегодня вечером по Йоденбреестраат и прилегающим улицам и переулкам проехали велосипедисты, выкрикивая: «Запаситесь водой! Завтра работники газовых, электрических и коммунальных компаний объявят забастовку! Протестуйте против преследования евреев! Мы не можем больше ждать!» Завтра мы увидим, являются ли объявления «Принятие строгих мер завершено!» результатом страха немцев перед реакцией рабочих Амстердама.
Ина Стюр, сотрудник канцелярии управления завода, Амстердам
Вторник, 25 февраля 1941 года
Всеобщая забастовка крупных компаний, таких как газовая, электрическая, трамвайная, железнодорожная, судостроительная, компания «Фоккер»[55], завод «Веркспоор» и другие. Все компании и предприятия будут закрыты в десять тридцать.
Сегодня днем я зашла в район Индишебуурт[56], где стояли невообразимая суета и суматоха. На улице Явастраат есть владелец паба, который является членом НСД. Какие-то дети забросали этот паб кирпичами и разбили окна. На Вагенаарстраат у другого сотрудника НСД, вывесившего в окне фотографию дядюшки Адольфа, тоже разбили стекла, а этот красивый портрет порвали. Повсюду шли драки и собирались толпы людей. На Дапперплейн продавец картофеля отказался закрывать свою лавку, и группа женщин подошла, встала перед ним и не двигалась с места, пока он не запер ее и не отправился домой. Перед лавкой все еще стояла толпа женщин, когда неожиданно подъехал офицер из «Зеленой полиции» на мотоцикле… и все бросились бежать, за исключением нескольких мальчиков. Герои!! Около шести часов вечера передали объявление о запрете выходить на улицу после половины восьмого. Очень удобно, не правда ли?
Среда, 26 февраля 1941 года
На часах восемь тридцать утра, все рабочие стоят перед заводом и разговаривают. Они отказались следовать нашим призывам о двадцатичетырехчасовой забастовке протеста и готовы приступить к работе. Один из рабочих говорит: «Я иду домой!» Другой не поддерживает его: «Ребята, давайте пойдем на фабрику!» И так везде; люди просто не понимали, что им следует делать, и это происходило главным образом потому, что все не было как следует организовано.
Одна треть отправилась домой.
Одна треть осталась на заводе.
Одна треть просто стояла перед заводскими воротами в размышлении.
Примерно в половине десятого заводской совет и правление директоров провели совещание, и они решили, что мы будем бастовать до восьми тридцати утра 27 февраля.
Это было встречено со всеобщим энтузиазмом. Я вернулась домой около десяти утра. К полудню я вышла на улицу и, увидев огромную толпу людей, подбежала к ней. Группа мужчин и юношей пыталась опрокинуть трамвай. Я присоединилась к этой группе и стала помогать ей. Постепенно, очень медленно, трамвай сдвинулся и лег набок. Рядом с ним лег, распластавшись на земле, и кондуктор. В толпе раздалось «Ура!», а затем появилась «Зеленая полиция», и все разбежались.
Я спряталась у входа в магазин и именно поэтому могла видеть то, что произошло дальше. Подъехала машина, в которой находилось около дюжины сотрудников «Зеленой полиции». Они выскочили из машины с винтовками на изготовку и побежали вверх по склону, стреляя в воображаемых преступников. Эти идиоты не могли бы подстрелить и сидячую утку, так что все было не так уж плохо. Они принялись прочесывать окрестности в надежде кого-либо или что-либо найти, но все было безрезультатно. В час дня трамвай наконец был поднят и поставлен на колеса.
В три часа дня я отправилась на Дапперстраат за продуктами. Там я увидела еще одну полицейскую машину с дюжиной офицеров. Они остановились на углу Коммелинстраат и задержали мужчину. Полицейский фургон был сразу же окружен жителями района и случайными прохожими. Фрицы разозлились, и один из них начал угрожать нам своим пистолетом. Это никого особо не впечатлило. Тогда он достал из кармана что-то похожее на коробку сигарет, затем взял зажигалку, поднес ее к этой коробке и швырнул ее в толпу. Мы бросились врассыпную, и через долю секунды вся улица опустела. Как раз вовремя, потому что эта штука издала оглушительный хлопок. Это была ручная граната! Когда этот мерзкий ублюдок после этого вышел прямо на середину улицы, на его лице появилась широкая ухмылка. Он поднял руку как можно более саркастично, как бы говоря: «Я позволил всем вам сбежать, не так ли» Затем он вернулся в свою машину и уехал вместе со своими приятелями и человеком, которого они задержали.
Весь остаток дня они повсюду патрулировали улицы. Вечером мы слышали неоднократные объявления о том, что все должны быть дома к семи тридцати вечера. Мило, да? Комендантский час продлится пять дней, и на шестой день мы должны быть дома в восемь тридцать, а через несколько дней – в девять часов, и так далее, вплоть до полуночи. И горе тому, кого к тому времени не будет дома. Их заберет «Зеленая полиция», отвезет в какое-нибудь место вроде Городского театра и заставит выполнять какие-нибудь странные упражнения, например маршировать взад-вперед или что-то веселое в этом роде, а если он сделает неверный шаг, то его поправят штыком. Мы слышали, что подобные выходки немцы устраивают с семи тридцати вечера до четырех часов утра.
Элизабет ван Лохейзен, владелица бакалейной лавки, г. Эпe
Среда, 26 февраля 1941 года
Вчера в Амстердаме началась забастовка протеста, потому что депортировали много евреев под тем предлогом, что евреи убили члена W. A. Было объявлено военное положение, перестали ходить трамваи, все магазины были закрыты, никому не разрешалось выходить на улицу после половины восьмого. Сегодня вечером газеты сообщили, что немцы вернули себе командование страной, и во всей Северной Голландии было объявлено военное положение. Всем следовало вернуться к своей работе. Любой, кто продолжит забастовку, будет приговорен к пятнадцати годам тюремного заключения, а тот, кто работает в «компаниях ключевых отраслей», может быть приговорен к смертной казни…
Всякий раз, когда где-нибудь собиралось несколько человек, полицейские стреляли и бросали ручные гранаты. Один полицейский сказал Мик, что забастовка была спонтанной. Ходят слухи, что заводы «Веркаде» и «Фоккер» тоже бастовали. Мы слышали, что во всей Голландии царит тревога.
Саломон де Фриз – младший, журналист, Амстердам
Среда, 26 февраля 1941 года
За бойцов! На данный момент это те, кто они есть, – те, кто доказал, что достоин этого почетного знака. За справедливость, за любовь к человечеству, за справедливое, настоящее братство!
Таковы факты. Забастовка началась во вторник. Ее начали несколько муниципальных коммунальных компаний, в частности городской департамент санитарии, электрические компании, службы газоснабжения и водоснабжения, трамвайная компания. Забастовка растекалась, как масляное пятно. На фабриках, заводах и в офисах некоторых компаний раздавались призывы: «Забастовка!» А затем толпы рабочих и офисных работников покинули свои рабочие места.
Эти новости передавались из уст в уста по всему городу: «Бастуют повсюду: амстердамские докеры, судостроители, де Фриз Ленц, Фоккер! Паромы остановлены! Трамваи не ходят!»
Все высыпали на улицы. Многие, переполнившись эмоциями, плакали от счастья и что-то кричали друг другу. Совершенно незнакомые друг с другом люди разговаривали, давали какие-то рекомендации. У каждого было чувство, что он должен что-то сделать! «Сделай что-нибудь, хотя бы просто перебеги от одной группы к другой!»
Улицы пусты. Нет трамваев, почти нет машин. К забастовке присоединились многие рабочие и водители как крупных, так и мелких судоходных компаний. Закрыты почти все магазины. Забастовка, всеобщая забастовка! Против преследования евреев, против бесчеловечности, против W. A. и негодяев Мюссерта, захвативших наши улицы.
Улицы пусты. До десяти часов. А затем, совершенно неожиданно, один из трамваев выехал из депо Кромме-Миддрехтстраат. Весь народ хлынул в депо с Амстеллаан и Рейнстраат. Сегодня утром уже другой трамвай попытался это сделать, но потерпел неудачу. Водитель трамвая № 16 попытался выехать, но старый кондуктор бросился через рельсы прямо перед ним:
– Давай, веди, если посмеешь, фашист! Предатель!
Водитель не осмелился и просто поехал обратно. А теперь вдруг снова!
В депо находились сотни водителей трамваев и кондукторов. Перед ними стоял директор и произносил речь, полную угроз. Он был НСД-шником. Но его речь не возымела никакого эффекта. Мужчины продолжали стоять на рельсах. Затем НСД-шник вызвал полицейского, чтобы тот очистил путь. Полицейский сначала проконсультировался со старшим офицером полиции, который стоял чуть дальше. Потом рельсы все же были расчищены, и трамвай наконец тронулся.
И снова всевозможные слухи передавались из уст в уста: «Мы проиграли забастовку! Все трамваи выехали из депо Хавенстраат!» Это была ложь, распространяемая фашистами, но она сработала. Среди бастующих были люди с двадцатилетним стажем работы, и все они знали, чем рискуют… Но слухи быстро признали ложными и пресекли их. «Нет! – раздались крики. – Это неправда! На Хейвенстраат все еще бастуют! Верните назад своих парней! Уберите трамваи с улиц!»
Люди на дороге перебегали с одного островка безопасности на другой, чтобы сообщить эти новости. Некоторые водители трамваев не захотели верить этим сообщениям и продолжали ехать. Другие в ответ кивнули: «Понятно!» Прямо перед своим домом я увидела проезжающий мимо трамвай номер 25. Несколько человек из канализационной компании из числа бастующих вышли на улицу и уселись прямо на рельсы. Водитель трамвая просигналил. Мужчины на рельсах не обратили на это никакого внимания. Он вновь просигналил.
– Ты действительно хочешь поехать, когда мы все будем бастовать?
Трамвай вернулся в депо.
Около половины одиннадцатого все трамваи вернулись через Амстеллаан в депо. Трамваи номер 3, 5, 18, 22 – странно было видеть всех их сразу, поскольку обычно они ходят по разным маршрутам! Через Берлагебруг и обратно в депо. Теперь они вышли на Кромме-Миддрехтстраат, а затем вернулись в Амстельдейк. Мы победили! На улицах снова стало тихо. Они вновь опустели. Все бежали по улицам; те, кто никогда раньше не знал друг друга, обнимались. Мы победили!
– Мы победим! – сказал пожилой водитель, который присоединился ко мне, когда я шла по Рейнстраат. – Мы должны победить! Все должны понять: мы боремся не за себя!
Люди, слава богу, это понимают! Некоторые хотели зайти в те немногие трамваи, которые ходили, чтобы разобраться, но их либо удерживали, либо оттаскивали те, у кого было больше понимания общей ситуации, а также ощущения солидарности.
Улицы пусты! И все эти люди – это те, кто впервые за несколько месяцев высказал свое мнение, по-настоящему выкрикивали его, открыто, с уверенностью в себе. Это наш день! Наш день! Наш день! «Мы покажем им, кто здесь хозяин!» – крикнул мужчина на переполненной площади Виллинкплейн.
Доуве Баккер, полицейский, Амстердам
Среда, 26 февраля 1941 года
Ночь тихая, погода хорошая, похолодало – и даже морозно. Когда я еду на велосипеде в свой офис по Сарфатистраат, то сначала я не вижу ни одного трамвая – и уже потом начинаю замечать их все больше и больше…
Позже утром выясняется, что нарушители спокойствия все еще пытаются все испортить: трамваи останавливаются, населению велят (иногда и при помощи угроз) не ездить на трамвае. В различных районах собираются массы людей, в результате чего немцы вынуждены принимать меры. Есть убитые и раненые. В Йордаане, Кинкербюрте и на Альберт-Кайперстраат (и в окрестностях) взрывают ручные гранаты и стреляют из оружия. Много жертв. На ван Вустраат около двадцати этих негодяев попытались остановить трамвай, в этот момент подъехала немецкая машина, полная солдат. Четверо мужчин были схвачены. По-видимому, была перестрелка, но жертв нет.
Во второй половине дня гражданская власть была расформирована, бразды правления переданы командующему Христиансену[57]. Генерал Шуман доверил Магу Бенджко руководство полицией, отдав ему приказ любой ценой подавить беспорядки. Отныне все полицейские силы, за исключением сотрудниц, занятых на чисто административных должностях, должны работать непрерывно, делая по очереди перерывы на прием пищи.
Когда я прихожу домой ужинать, то вижу проходящую мимо колонну немецких эсэсовцев. Они вооружены легкими пушками, у солдат – автоматы.
В управление доставлены мешки с соломой в качестве постелей, но я сомневаюсь, что ими доведется воспользоваться. После половины восьмого никому больше не разрешается находиться на улице… Бергсма, Бонариус, Берендс и я играем вечером в карты (бридж). Янсен рассказал мне, что из района Бетховенстраат немцы увозят на полицейских машинах множество богатых евреев. Самое время. По его словам, за последние месяцы семь человек были убиты и шестьдесят или более серьезно ранены…
Мы проводим ночь в управлении и почти не спим. С 6:30 до 8 утра я поспал, но совсем немного. До половины четвертого я читал и писал письма. Кстати, ночью было тихо. После наступления темноты мы не слышали никаких британских самолетов.
Четверг, 27 февраля 1941 года
Сегодня, насколько известно, работа везде возобновилась. Друзья демократов устроили бесполезный бунт, в результате которого погибло девять человек, а возможно и больше, и шестьдесят получили ранения. С 9 до10 часов утра я отправляюсь на велосипеде проехаться по району. Снова очень холодно, с юго-востока дует сильный ветер. На улицах тихо. Но патрули все еще есть. В утренней газете – официальное сообщение об инцидентах в Амстердаме и заявление Христиансена…
В течение дня работа нашей смены налажена таким образом, что двое из нас всегда находятся в управлении. Получается, это шестнадцать часов работы и восемь часов отдыха. Бергсма возвращается домой ночью, чтобы присмотреть за своей женой, которая не очень здорова с точки зрения психики. Бонариус и я останемся. Итак, это с 9 утра сегодняшнего дня до 8 утра завтрашнего дня, все это – 47 часов подряд. Однако все в порядке. Бонариус выпьет коньяк, а потом мы ляжем спать. Весь день в городе царит тишина. Работа в городе возобновилась, но мы заметили раздачу листовок о другой забастовке, которая запланирована на 6 марта.
Среда, 19 марта 1941 года
…Сегодня в 10 часов утра со мной и товарищами Понне и Харребоме в представительстве Beauftragte[58] беседовал руководитель полиции Шредер[59]. Разговор длился два часа, мы обсуждали различные ситуации, касавшиеся полиции Амстердама, и отношение к ней различных руководителей. Позже к нашей беседе присоединились майор Лейснер и майор Арнеле. Шредер работает на Верховного комиссара, поэтому итоги этой беседы должны быть ощутимы. Мы ожидаем серьезных изменений: до 1 января 1942 года должна произойти реорганизация полицейского управления…
Вечером на собрании группы было очень много участников. Настроение у всех хорошее.
Вторник, 25 марта 1941 года
Спокойная ночь, дождливая погода. Моя судьба определена. Сегодня утром меня вызвали к начальнику[60], который сообщил мне, что он намерен передать руководство уголовным отделом полиции товарищу Креннингу, а мне он поручит руководство Службой политической разведки и контрразведки. Это предложение – исполнение моей мечты. После этого я поговорил с Верховным комиссаром Брокхоффом, который сообщил, что вскоре даст мне дальнейшие инструкции.
Саломон де Фриз – младший, журналист, Амстердам
Среда, 19 марта 1941 года
Дверь в здание только что с грохотом захлопнулась. Сейчас четверть первого, а в середине ночи все должны быть дома. Эта мысль пронзает тебя насквозь: «Они здесь!» Шаги на лестнице. Человек останавливается у нашей двери, затем поднимается на следующий этаж. Это просто был кто-то из нарушителей[61], которого не поймали. И все же… Следует подождать, отложив свою книгу, и внимательно послушать. Ничего. Тихонько усмехнешься. Не сейчас, чуть погодя.
Есть заключенные, которые уже вернулись, другие все еще находятся в тюрьме. А сейчас приходят арестовывать других. Часто по ночам. Обычно между полуночью и часом ночи. Дверь в здании хлопнет точно так же, как и ранее, и раздадутся звуки шагов на лестнице, точно такие же, как те, которые я только что слышал…
Такова атмосфера на данный момент.
Детективные истории? Ни в коей степени. Это – страшная правда. Когда мы прощаемся друг с другом в эти дни, мы не говорим: «Увидимся позже!» – мы говорим: «Держись!» или же «Мужайся!». Мы не знаем, что будет дальше, а про завтрашний день нам известно еще меньше. То и дело мы слышим истории о том, «что там произошло». Перед домом останавливается полицейский фургон, и из него выходят несколько человек. У большинства людей даже нет времени на то, чтобы как следует одеться. Одну женщину ударили только за то, что она хотела попрощаться со своим мужем. Вот как это все происходит.
Мы знаем это, и мы готовы ко всему. Любому, кто не пострадал, просто повезло. А что еще нас ожидает дальше? Кроме этого, ничего. Мы ждем. Но если ночью мы слышим, как хлопнула дверь и застучали тяжелые шаги на лестнице, мы прислушиваемся. Я прислушиваюсь. Я сижу, анализируя свои мысли, и жду взрыва ручной гранаты, которая используется для того, чтобы открыть входную дверь. Потому что именно так они это делают. Мы все это знаем. Таковы времена, такова общая атмосфера. Тысячи людей были задержаны таким образом. И с тех пор, как правило, никто ничего не слышал о них.
Элизабет ван Лохейзен, владелица бакалейной лавки, г. Эпe
Понедельник, 31 марта 1941 года
Сегодня я была в Амстердаме и гуляла по городу больше часа, но нигде не смогла найти ресторана, на витрине которого не было бы таблички «Евреи нежелательны». Я спросила об этом в отеле, где мы наконец-то разместились, и там нам сказали, что от них потребовали вывесить такие знаки под угрозой ликвидации их права собственности. Позже подошел официант, чтобы показать нам фотографию новых принцесс.