«Ни могил, ни надгробий»
В субботу 22 февраля и в воскресенье 23 февраля – после по крайней мере недели уличных столкновений в Еврейском квартале – немецкая Полиция порядка (Ordnungspolizei), прибегнув к силе, установила контроль над этим районом. У местных жителей эта структура получила название «Зеленой полиции» (Grüne Polizei), поскольку ее сотрудники носили длинные зеленые шинели, высокие кожаные сапоги и фуражки. Они производили устрашающее впечатление, гораздо более грозное, нежели местные головорезы НСД или же члены так называемой W. A., с которыми евреи сражались последние дни. От 300 до 600 сотрудников этих формирований, одетые в черные кожаные куртки без рукавов и вооруженные полицейскими дубинками и винтовками, прибыли на военных грузовиках вместе со злобными собаками.
Дэвид Минц и его шурин Дэвид Кропвелд, решившие сходить на представление в театр «Тип Топ», попали в засаду, организованную сотрудниками «Зеленой полиции» в фойе театра. Все задержанные, пришедшие посмотреть представление, были выстроены на улице в шеренгу. Полицейские напали на Льюиса Гослера, который вышел прогуляться с женой Беппи. Гослер занимался спортивной борьбой, поэтому изо всех сил отбивался, а Беппи нырнула в ледяную воду канала. В конечном итоге Гослера все же скрутили и увели. Йозефа Найкерка задержали, когда он направлялся в еврейскую баню на Нью-Уиленбургерштраат. Лоэ Пееребоом собирался отпраздновать день рождения своего друга-музыканта Нико Геррице на Йоденбрестраат. Оба были схвачены сотрудниками «Зеленой полиции»{53}.
Евреев хватали, избивали и загоняли либо на площадь Йонаса Даниэля Мейера, рядом с португальской синагогой, либо на рыночную площадь Ватерлооплейн, где их унижения и избиения продолжались в течение нескольких часов, а прохожие просто наблюдали за этим. «Стоя у окна, мы стали свидетелями сцены, которую я никогда не забуду, – описывала происходящее Мирьям Леви в своем дневнике. – Появилась группа «зеленых», которые спрашивали каждого проходившего мимо мужчину: «Ты еврей?» Если ответ был утвердительным, они хватали этого человека, избивали его руками и ногами и отправляли на площадь Мейера». Она добавила: «Я не могла себе даже вообразить таких ужасающих сцен»{54}.
Саломон де Фриз – младший в своем дневнике продолжил рассказ об этих событиях: «Их стегали, пинали ногами, избивали, повалив на землю, а затем десятками заталкивали в грузовики и увозили. Куда, никто не знал»{55}.
Таким образом, в течение двух дней исчезло более 400 человек. Жители города были возмущены, особенно те, кто слышал свидетельства очевидцев. Вскоре коммунисты, которые уже обсуждали возможность организации протестов силами рабочих и служащих, объявили, что сотрудники муниципальных учреждений готовы провести забастовку. Это мероприятие, которое продолжалось два дня, прошло по всей стране и в конечном итоге охватило более 300 000 граждан Нидерландов, стало знаковым событием в истории Нидерландов. Оно получило название Февральская стачка.
Февральская стачка была признана единственным массовым протестом лиц, не являвшихся евреями, против преследования евреев где-либо в Европе во время Второй мировой войны. Однако с тех пор масштаб этого события оказался настолько преувеличенным, что, как подчеркнула историк Аннет Моой, его стали описывать как «акт сопротивления почти мифических масштабов»{56}. Это событие отмечается 25 февраля проведением парада в Амстердаме. В 1946 году Королева Вильгельмина в этот день выступила с речью, в которой назвала жителей Амстердама «героическими, решительными и полными сострадания». Согласно ее заявлению, то мужество, которое они проявили в борьбе с оккупантами, стало официальным символом города.
С тех пор, начиная с 50-х годов прошлого века, у памятника докеру – бронзовой статуи грузчика крепкого телосложения, гордо стоящего со сжатыми кулаками на площади Йонаса Даниэля Мейера, – каждый год собирается народ. Тот факт, что эта площадь в первую очередь является местом злодеяний (первой облавы, массового избиения и депортации мирных евреев, положивших начало Холокосту в Голландии) обычно упоминается лишь вкратце, как необходимая прелюдия к восхвалению храбрости участников сопротивления.
В течение восьмидесяти лет никто даже не знал, что случилось с теми, кто бесследно исчез. Их семьи, приложившие массу усилий, чтобы узнать, где находятся пропавшие, не смогли получить какого-либо ответа ни от голландских, ни от немецких властей. Одни говорили, что их отвезли в Схоорл, военные казармы в дюнах Северного моря. Другие утверждали, что их отправили в Бухенвальд{57}. Как писала Мирьям Леви, через пару недель «начали приходить уведомления о смерти. Одна за другой семьи пропавших стали получать известия о том, что их родственники умерли в концлагере Маутхаузен от самых невероятных болезней»{58}.
«Язвенный колит» был одной из предполагаемых причин смерти в концлагере, указанных в этих уведомлениях, наряду с «общим сепсисом», редкой общевоспалительной инфекцией. В некоторых уведомлениях сообщалось, что мужчины скончались от заболеваний репродуктивной системы, которые могли быть только у женщин{59}. Саймона Гроэна, гимнаста, который учился на портного, но работал в мебельном бизнесе, забрали без объяснения причин всего через три недели после того, как он женился на Вогелине Кроненберг, внучке Йозефа Кроненберга, режиссера театра «Тип Топ». В извещении о его смерти, которое было отправлено через несколько месяцев, говорилось, что он умер от рассеянного склероза.
Некоторые семьи размещали в газетах некрологи. Так, в издании «Альгемин Хандельсблад» от 6 июня 1941 года сообщалось: «Сегодня мы получили печальное известие о смерти нашего любимого сына и брата Андре Дуйтшера, студента-медика, который скончался 28 мая в Маутхаузене в возрасте 20 лет», «Сегодня мой лучший друг Якоб де Фриз скончался в Германии в возрасте 21 года», «Наш милый сын, брат, шурин и дядя Геррит Гобес скончался 23 июля в возрасте 23 лет»{60}.
Большинство голландцев понимало, что полицейские рейды стали возмездием за смерть «товарища» из НСД Хендрика Коота, чья фотография была размещена на первых полосах всех контролируемых Германией средств массовой информации и нацистских пропагандистских газет.
Однако немцы объявили, что в «захвате заложников» (как это называли власти) следует винить еврейское сопротивление, которое отказалось прекратить акции протеста. Поскольку W. A. и НСД, похоже, проигрывали в этом противостоянии, Ганс Бомкер приказал заблокировать весь район и потребовал, чтобы местные еврейские руководители «восстановили мир» в Еврейском квартале. Он также объявил, что жителям этого района, не являющимся евреями, придется съехать, чтобы освободить место для евреев из других районов города, которым предстояло переехать сюда. Еврейский совет (Joodse Raad) должен был взять на себя управление гетто, которое планировалось здесь создать{61}.
Председателем Еврейского совета Ганс Бомкер назначил Абрахама Ашера, владельца крупнейшего в стране предприятия по обработке алмазов. Он поручил ему заставить местное сопротивление сдать оружие. Имя Абрахама Ашера появилось в официальных листовках, которые распространили 13 февраля за подписью «уполномоченного СС Амстердама» [Ганса Бомкера] и в которых содержался призыв сдать в местный полицейский участок «огнестрельное оружие, дубинки, ножи и другое оружие»{62}. Тех, кто сделает это до полудня пятницы, обещали освободить от ответственности{63}.
Оружия, однако, почти никто не сдал. Сопротивление со стороны евреев продолжалось. Столкновения продолжались еще десять дней, прежде чем власти задействовали «Зеленую полицию». Тем не менее Ганс Бомкер достиг по крайней мере одной из своих целей: он смог обеспечить частичную сегрегацию евреев, хотя ему так и не удалось добиться создания официального гетто.
Вновь созданный Еврейский совет вскоре станет основным инструментом оккупационного режима для обеспечения контроля не только над еврейским населением Амстердама, но и над всеми 160 000 евреев Нидерландов, включая еврейских беженцев из Германии и голландских евреев, которые были лишены гражданства. Но в то время таких результатов пока еще никто не ожидал.
Абрахам Ашер попросил Дэвида Коэна, профессора классической литературы Амстердамского университета, поработать с ним в качестве сопредседателя Еврейского совета. Оба они уже были признанными общественными лидерами, и, хотя они работали в разных областях, их объединяла заинтересованность в благополучии еврейского народа. Они попросили также некоторых других лиц, уважаемых в еврейской общине, присоединиться к ним. Через два дня на первом официальном заседании Еврейского совета Амстердама присутствовали двадцать человек, которым предстояло официально войти в состав правления организации.
Хотя они согласились стать представителями еврейского сообщества, многие члены правления выразили обеспокоенность по поводу той роли, которую им отводили в оккупационной администрации. Их всех не устраивала такая ситуация, при которой они, как это казалось окружающим, действовали в интересах Ганса Бомкера. Они разработали набор руководящих принципов, один из которых гласил, что они «никогда не будут решать задачи, недостойные евреев», хотя позже выполнить это оказалось гораздо труднее, чем ожидалось{64}