.
Мирьям Леви, являвшаяся секретарем Комитета еврейских беженцев – организации по оказанию помощи немецким евреям, рассказала в интервью, которое она дала в 1999 году, как она и ее должность в Комитете без какого-либо согласования с ней были переданы в Еврейский совет: «20 марта 1941 года я пришла в свой кабинет, но меня туда вначале даже не пустили. Немцы захватили все здание. Поскольку я была секретарем, мне в конце концов разрешили войти внутрь, но в этом не было никакого смысла, потому что я просто сидела на стуле и понятия не имела, что здесь происходит»{65}.
Комитет по делам еврейских беженцев, созданный в 1933 году, являлся крупнейшей голландской благотворительной организацией из числа тех, которые возникли в довоенный период для оказания помощи примерно 15 000 немецких евреев, бежавшим из нацистской Германии. В начале мая 1938 года парламент Нидерландов ввел запрет на дальнейший прием евреев из Германии. Министерство юстиции издало новые правила: «(Отныне) беженец должен рассматриваться как нежелательный элемент для голландского общества и, следовательно, как нежелательный иностранец, которого, исходя из этого, не следует пропускать через границу, а если он будет обнаружен в стране, то он должен быть выдворен за ее пределы»{66}.
Хендрик Колейн, который в то время был премьер-министром Нидерландов, в речи перед парламентом оправдал это решение, заявив, вопреки логике, что для голландских евреев было бы лучше, если бы правительство ограничило въезд немецких евреев, поскольку их приток может усилить антисемитские настроения в Голландии. «Если бы мы допустили неограниченный поток беглецов из-за границы, – рассуждал он, – то неизбежным следствием этого стало бы изменение к худшему отношения к евреям в нашей собственной стране»{67}.
Вскоре в сырой, холодной восточной провинции Дренте, недалеко от границы с Германией, правительство построило лагерь беженцев, который получил название Центральный лагерь беженцев Вестерборк. Государственные инстанции при этом направили законопроект о строительстве этого лагеря в Комитет по делам еврейских беженцев, которому предстояло стать административной структурой этого лагеря. Вестерборк начал функционировать 9 октября 1939 года в качестве государственного лагеря беженцев, финансируемого голландскими евреями. Судя по этому шагу, голландское правительство рассчитывало на то, что еврейская община сама позаботится о себе, сняв с государства заботу о «еврейской проблеме».
Нацисты воспользовались этим в 1941 году, сведя существующие еврейские организации в единый Еврейский совет и тем самым строго ограничив их самостоятельность. Многие из сотрудников этих организаций, которых перевели в Еврейский совет (как Мирьям Леви), имели опыт работы в общественных организациях и навыки в ведении благотворительной деятельности, и они считали своим долгом продолжить помогать как можно большему числу евреев.
Дэвид Коэн, сопредседатель Еврейского совета, также имел большой опыт такой деятельности. Еще когда он подростком жил в Девентере, то вместе со своими братьями и друзьями встречал на местной железнодорожной станции еврейских беженцев, спасавшихся от русских погромов и направлявшихся в Англию или Соединенные Штаты. Они приносили ведра горячего чая и кружки и передавали их в вагоны через окна, стараясь подбодрить этих скитальцев. Как позже рассказывал сам Дэвид Коэн, этот юношеский опыт сформировал в нем на всю жизнь стремление облегчить страдания евреев{68}.
Наряду с изучением в Лейденском университете классической литературы (на греческом языке и на латыни) Дэвид Коэн продолжал помогать еврейским беженцам из Восточной Европы, став секретарем Голландского сионистского союза (Nederlandse Zionistenbond) и организуя для членов Голландской студенческой сионистской организации лекции на тему исторической родины. В 1926 году он был назначен профессором в Амстердамском университете, где он проработал двадцать семь лет на кафедре классической литературы, а в 1933 году помог основать Комитет по особым еврейским интересам (Comité voor Bijzondere Joodsche Belangen), став его секретарем.
Это была зонтичная организация Комитета по делам еврейских беженцев, председателем которого был Дэвид Коэн. Абрахам Ашер тоже имел большой послужной список дел в интересах еврейской общины и практических шагов по оказанию помощи беженцам. До войны он являлся видным либеральным политиком, президентом Нидерландско-израильской конгрегации (Nederlands-Israëlitisch Kerkgenootschap), которая представляла собой сообщество еврейских синагог в Голландии{69}.
Подобно Дэвиду Коэну, Абрахаму Ашеру и Мирьям Леви, для многих людей с таким же опытом было неприемлемо находиться под опекой немецких властей. Будущий шурин Мирьям Леви, Макс Болле, также активно работавший в Еврейском совете, являлся членом Голландской сионистской ассоциации, в то время как другие принимали активное участие в еврейской культурной жизни через академическую деятельность, журналистику, искусство, медицинские проекты, науку. Работа на нацистов противоречила их убеждениям, их традициям, их мировоззрению. Тем не менее лишь немногие из них вышли из состава Еврейского совета. У Дэвида Коэна была возможность бежать из Нидерландов еще до капитуляции страны, однако он отказался бросить еврейских беженцев на произвол судьбы. У Абрахама Ашера тоже был шанс бежать в Швейцарию, но он точно так же отказался уезжать{70}.
Мирьям Леви объяснила одну из причин прагматического характера, по которой она осталась работать в Еврейском совете: «В то время не было других возможностей устроиться на работу. Я не могла устроиться на работу в нееврейскую ассоциацию или нееврейскую компанию, потому что им не разрешалось нанимать евреев. Все еврейские предприятия были переданы под арийское управление. Меня бы нигде не приняли на работу. Мне никогда не приходило в голову сказать: «Все, раз так, то я больше работать не буду». Я не могла себе этого позволить».
Многие согласились работать в Еврейском совете, потому что были уверены: это поможет им защищать евреев. Абель Й. Герцберг, ученый-юрист, являвшийся одним из редакторов газеты Het Joodsche Weekblad («Еврейский еженедельник»), которую издавал Еврейский совет, прекрасно понимал, что нацисты превратили это издание в рупор немецкого правительства. Большинство его сотрудников ранее работали в газете Nieuwe Israeliëtisch Weekblad («Новый израильский еженедельник»), публиковавшей статьи по еврейским вопросам. Теперь это издание утратило свою самостоятельность, все его публикации подвергались строгой цензуре. Все, что не служило целям оккупационного режима, не имело никаких шансов попасть на станицы издания. Тем не менее после войны Абель Й. Герцберг утверждал, что он служил «последним средством связи между покинутыми и изолированными»{71}.
Многие полагали, что Еврейский совет станет своего рода буфером, промежуточным звеном между жестким нацистским режимом и все более уязвимым еврейским сообществом. Дэвид Коэн часто озвучивал цели организации как попытку «предотвратить худшие» бедствия для еврейского населения. Сотрудник Института исследований войны, Холокоста и геноцида Эрик Сомерс, биограф Дэвида Коэна, охарактеризовал эту позицию как «наверняка наивную», в то время как его коллега Лориен Вастенхаут, которая изучала историю Еврейского совета, считала, что в сложившихся обстоятельствах они сделали все, что могли. «С их точки зрения, не было никаких альтернатив, кроме как сотрудничать и пытаться предотвратить репрессивные меры», – утверждала она[62].
К октябрю 1941 года рейхскомиссар Нидерландов обергруппенфюрер СС Зейсс-Инкварт запретил все национальные и местные еврейские организации, и Еврейский совет Амстердама стал единственным посредником между немецкими властями и еврейскими общинами страны. После того как все остальные еврейские организации, кроме Еврейского совета, были постепенно распущены, Совет стал единственным представительством евреев и единственным учреждением, к которому они могли обратиться для решения своих проблем.
Еврейский совет выдавал разрешения на поездки и переезд, собирал налоги и оказывал финансовую и социальную поддержку неимущим, а также помогал безработным в трудоустройстве. Когда еврейским детям было запрещено посещать государственные школы, Еврейский совет стал координировать и контролировать деятельность вновь созданной системы еврейских школ. Хотя многие относились к Совету (даже в первые дни его существования) с большим подозрением, немало людей проявляли готовность тем или иным образом взаимодействовать с ним. В конце концов, любой сотрудник Еврейского совета, как и обещал Зейсс-Инкварт, получал в своем удостоверении личности соответствующий штамп, который защищал его от депортации – до поры до времени.
В то время как в еврейской общине происходила эта реорганизация, семьи многих из 400 исчезнувших евреев во время облав 22 и 23 февраля мало что смогли узнать о своих отцах, мужьях, братьях и сыновьях.
«Ходили самые невероятные истории о том, как немецкие солдаты навещали родственников тех, кто погиб в Маутхаузене, и заявляли, что те на самом деле еще живы, – писала Мирьям Леви. – Сегодня никто уже не верит, что эти молодые парни на самом деле не были замучены до смерти. Возможно, мы никогда так и не узнаем, что же произошло на самом деле»{72}.
Восемьдесят лет спустя благодаря голландскому историку Уолли де Ланг мы наконец знаем, что случилось с каждой из тех жертв. Уолли де Ланг поставила перед собой задачу узнать о судьбе каждого отдельного человека