ажданами Нидерландов, и безработные голландские евреи-мужчины, которые остались без работы, потому что им было запрещено занимать рабочие места или вести бизнес. Их депортацией занимались различные голландские правительственные органы, такие как Министерство труда в Гааге и Амстердамское бюро труда при определенном участии Еврейского совета.
В конце марта 1941 года в Амстердаме было создано Центральное бюро еврейской эмиграции, и поначалу оно в основном занималось регистрацией евреев и подачей заявлений на эмиграцию за границу. После того как нацистское руководство на Ванзейской конференции в январе 1942 года согласилось с необходимостью «окончательного решения еврейского вопроса», Центральное бюро было перенесено на площадь Адама ван Шелтема в районе Амстердам-Зюйд и стало называться по-немецки: Zentralstelle («Центральное бюро»). С тех пор это учреждение занималось «выселением евреев» под командованием гауптштурмфюрера СС Фердинанда Аус дер Фюнтена. Власти СС усилили свое давление на гражданскую администрацию Нидерландов, полицию, руководство Голландских железных дорог, а также Еврейский совет, чтобы добиться выполнения в полном объеме решений, принятых немецкой стороной по депортации евреев{122}.
Еврейский совет не имел никакой реальной власти и не принимал никаких решений о том, кто именно будет выслан и когда. Существует заблуждение, которое до сих пор приходится слышать, что Еврейский совет составлял списки депортированных. Это неправда. Наряду с этим Аус дер Фюнтен наладил сотрудничество с Еврейским советом, предоставив этому органу квоты, которые тот мог использовать для освобождения евреев от «трудовой повинности». На начальном этапе он предоставил Еврейскому совету 17 500 таких квот для тех, кто «считался незаменимым для еврейской общины».
«Мне было предложено явиться в Zentralstelle, чтобы получить освобождение, – вспоминала Мирьям Леви. – Эйтье добавила, что мои родители и Бобби[98] тоже будут освобождены… Я была вне себя от радости! Я… ненадолго заскочила в кабинет отца, чтобы сообщить ему эти новости. Мы были так счастливы в тот день! По крайней мере, в течение зимы или чуть больше мы могли считать себя в безопасности. Мы так думали тогда».
Каждый, кому было предоставлено освобождение, получал штамп в своей удостоверяющей личность карточке, который указывал на то, что их запрещено депортировать. Слово sperre в немецком языке обозначает «штамп», и вскоре любая форма освобождения от депортации стала называться sperre.
Работа на Еврейский совет тоже освобождала от депортации, поэтому Совет как можно быстрее нанял столько людей, сколько было возможно. «Были придуманы самые невероятные рабочие места», – писала Мирьям Леви{123}. К 1943 году в Еврейском совете работали 8000 сотрудников, у каждого из которых был «штамп», который (теоретически) защищал от депортации не только его владельца, но и всех его ближайших родственников.
Немецкие власти поначалу допускали также освобождение от трудовой повинности по медицинским показателям, это могло защитить физически непригодных от депортации, особенно с помощью сочувствующих врачей-евреев. Позже, однако, было введено правило, согласно которому только врачам-арийцам, признанным немецкими властями, разрешалось подписывать такие формы обследования. Те, однако, чтобы способствовать процессу депортации евреев, обычно не принимали во внимание даже официально признанных заболеваний.
На первом этапе правительственные чиновники порой находили способы избежать депортации отдельных лиц, подделывая удостоверения личности, справки от врачей или отправляя евреев на Восток как «арийцев», что позволяло некоторым евреям выжить{124}.
В первой половине 1942 года организовывались депортации относительно немногочисленных групп в основном трудоспособных молодых людей (от 500 до 1000 человек одновременно), которых отправляли в различные небольшие трудовые лагеря здесь же, в Голландии.
Но правила постоянно менялись и ужесточались. Генеральный комиссар по политическим вопросам и пропаганде Фриц Шмидт еще в августе 1941 года объявил, что фюрер теперь добивается не «реабилитации» евреев, а их исключения из европейского общества. Это заявление было сделано еще за пять месяцев до встречи лидеров немецких нацистов и СС на Ванзейской конференции.
Как записала Мирьям Леви в своем дневнике, «смертельный удар» по еврейскому населению Нидерландов «последовал в конце июня 1942 года».
Это был вечер пятницы, начало Шаббата. В домах членов Еврейского совета зазвонил телефон, и каждому было приказано явиться в 10 часов вечера в Zentralstelle для встречи с Аус дер Фюнтеном.
У сопредседателя Еврейского совета Дэвида Коэна было предчувствие, что вот-вот произойдет нечто ужасное, однако он попытался «найти утешение в прекрасном летнем вечере и пении птиц вокруг»{125}. Ашер и другие члены правления предположили, что это будет обычная рабочая встреча, и не пришли на нее, поэтому в конечном итоге только Дэвид Коэн и два других члена правления, Эдвин Шлюскер и Абрахам де Хооп (директор Ассоциации кинематографистов), встретились с Аус дер Фюнтеном. Гауптштурмфюрер сообщил им, что отныне еврейские мужчины и женщины в возрасте от шестнадцати до сорока лет будут «под контролем полиции» отправляться в Германию на трудовую повинность.
Дэвид Коэн был «шокирован до крайности» и попытался возражать, назвав такой план нарушением международного права (именно так он отметил в своих мемуарах, написанных несколько позже).
По словам Дэвида Коэна, Аус дер Фюнтен ответил на это: «Только мы здесь решаем, что является международным правом». Затем он добавил: «Мы – победители»{126}.
По утверждению сопредседателя Еврейского совета, он продолжал протестовать, но ничего не смог добиться[99]. На следующий день собралось правление Еврейского совета в расширенном составе, чтобы обсудить, как действовать дальше. Некоторые члены правления отвергли саму идею о возможности какого-либо сотрудничества с немецкой стороной, другие считали, что, если бы Еврейский совет выступил в качестве посредника, он мог бы отсрочить реализацию этого плана, приостановить депортации и «предотвратить более серьезный» ущерб для еврейского населения.
В Zentralstelle под руководством Аус дер Фюнтена были составлены списки подлежащих депортации, но для Еврейского совета был сделан определенный компромисс: была выдана дополнительная квота на 25 000 человек, не подлежащих депортации. При этом немецкая сторона оставила за собой право наложить на эту квоту вето{127}.
Через несколько недель после заседания правления Еврейского совета Мирьям Леви написала в своем дневнике, что «евреи, мужчины и женщины в возрасте от 16 до 40 лет будут отправлены в трудовые лагеря в Gross-Deutschland{128}, вероятно, в Верхнюю Силезию». Она предполагала, что «нас заставят работать на заводах в районах, где шли самые сильные бомбардировки».
Голландские евреи из других частей страны вскоре были вынуждены покинуть свои дома и переехать в Амстердам в рамках процесса консолидации, другие же были депортированы прямо из своих родных городов. Любой, кто получал повестку в «трудовой лагерь» в столице, сначала проходил регистрацию в Hollandsche Schouwburg, бывшем национальном театре, который преобразовали в центральный депортационный пункт.
После нескольких часов или дней в этом пункте евреев перевозили в Вестерборк. В течение четырнадцати месяцев в 1942 и 1943 годах в центральном депортационном пункте временно размещалось 46 000 евреев, хотя в нем не было ни спальных мест, ни столовой, ни удобств для удовлетворения основных потребностей. Когда пункт становился совсем переполненным, детей переводили через улицу в еврейский детский сад, из которого борцам Движения сопротивления иногда удавалось увезти их в безопасное место.
В Вестерборке голландские евреи присоединялись к еврейским беженцам из Германии, которым не было дано разрешения на натурализацию, и они теперь официально считались в рейхе пленными. До конца июня лагерь беженцев Вестерборк все еще находился в юрисдикции Нидерландов, его охраняла голландская военная полиция (Marechaussee). Однако уже 1 июля 1942 года был назначен немецкий комендант лагеря, а сам лагерь был официально переименован в Durchgangslager, транзитный лагерь.
На тех, кто не подчинялся уведомлениям о депортации, проводились полицейские облавы по домам. Иногда полицейские использовали такую возможность для проведения рейда по всей улице, вне зависимости от наличия у ее жителей документов об освобождении от депортации. Во время одного из таких рейдов в августе Мирьям Леви была вызвана посреди ночи в центральный депортационный пункт, где ей поручили напечатать петиции в защиту тех членов Еврейского совета, которые были случайно задержаны. Она стала там свидетелем того, как Аус дер Фюнтен выстроил сотрудников Еврейского совета вдоль стены и проводил предварительный «отбор» лиц, предназначенных для депортации. Она отметила в своих воспоминаниях, что эти действия были абсолютно «произвольными» и что в это время нацистский руководитель «был пьяным в стельку, что случалось достаточно часто»[100]. Она напечатала тогда столько карточек для освобождения от депортации, сколько смогла, и была «рада узнать на следующий день, что все случаи задержаний, по которым я напечатала петиции, закончились благополучно».
Таким и некоторыми другими способами Мирьям Леви и остальные сотрудники Еврейского совета пытались исправить ситуацию везде, где только было возможно. Иногда им приходилось срочно посещать ночью ту или иную семью, чтобы помочь собрать вещи и убедиться в наличии зимней одежды, а также приготовить бутерброды в дорогу. Несмотря на то что у Мирьям Леви было освобождение от депортации, которое обеспечивало также защиту ее родителей и сестры, ее дальние родственники были беззащитны перед угрозой депортации. «Зеленая полиция» уже несколько раз вламывалась в их дома, они дважды попадали в облаву.