чается в том, что там обеспечивают развлекательные мероприятия для детей, чтобы родители могли спокойно посидеть во дворе своего коттеджа и отдохнуть сколько душе угодно. Обычно такие парки не в моем вкусе, но в данном случае он обещал именно то, что мне было нужно: отдохнуть от вынужденной изоляции.
В день бронирования я ввела адрес парка отдыха в GPS своего арендованного автомобиля, даже не взглянув на карту. Я не задумывалась о том, куда мы поедем, пока вдоль шоссе не начали появляться знакомые названия: Эпе, Апелдорн, Везеп, Хоогхален. Я ехала и размышляла о своей непоколебимой вере в современные технологии вплоть до того момента, пока не проехала последний поворот на длинную дорогу, ведущую к коттеджному поселку. Указатели на дороге показывали, что, если повернуть налево, мы окажемся на месте своего назначения. Если же повернуть направо, то попадем к мемориалу «Лагерь Вестерборк».
Едва ступив на подъездную дорожку к нашему домику и все еще ощущая холод, который пробрал меня буквально до костей, я спросила свою подругу: «Ты знала, что мы будем здесь так близко к Вестерборку?»
Та побледнела: «Я не хотела тебе об этом говорить, потому что боялась, что ты тогда просто не приедешь. Кроме того, я рассчитывала на то, что ты сама поймешь это до того, как оформить заявку на коттедж».
Итак, мы выбрали для отдыха место рядом с концентрационным лагерем, об ужасах которого я читала в течение последних нескольких месяцев. В этом лагере я еще не бывала и, пожалуй, не была вполне готова к тому, чтобы там побывать. Но в тот момент я решила, что это не было простым совпадением. Когда-то мне так или иначе пришлось бы посетить Вестерборк в ходе своих исследований. Возможно, сейчас для этого было самое подходящее время. Хотя мне было страшно даже подумать о том, чтобы оказаться там, чтобы ступить на ту землю, где десятки тысяч людей подверглись депортации, я понимала, что должна это сделать.
Мы тянули до последнего дня нашей поездки, откладывая то, что, без сомнения, должно было стать весьма травмирующим событием. Как и можно было предположить (это было просто неизбежно), в тот день пошел проливной дождь. Это был по-настоящему безжалостный ливень. Дети остались с одним из наших друзей, а мы, взрослые, надели дождевики и побрели по грунтовым дорогам, которые вели от парковочной площадки зоны парка отдыха в мемориальный парк. За нами тащилась моя насквозь промокшая, несчастная собака.
Пейзаж провинции Дрент одновременно впечатляющий и невероятно удручающий. Хвойные деревья величественно возвышаются над пышным лиственным лесом, который сплошным ковром покрывается подлеском. Небо было то сланцево-голубым, то гранитно-серым, поскольку погода постоянно менялась. Илистая и насквозь промокшая земля под нашими ногами была покрыта мхом. В этот декабрьский день вокруг нас почти все время было темно. Солнце село уже в четыре часа дня, но это вряд ли имело какое-либо значение, поскольку небо было сплошь затянуто темными облаками.
Чтобы добраться до мемориала «Лагерь Вестерборк», нам нужно было пройти пешком две мили. Мы, однако, пошли кружным путем по мощеной тропинке через лес, который до поры до времени был ничем не примечателен, пока мы неожиданно не наткнулись на радиообсерваторию: длинный ряд монументальных радиотелескопов, напоминающий первую сцену из фильма «Контакт» с Джоди Фостер. Эта сюрреалистическая картина, походившая скорее на космический ландшафт, придала неожиданный поворот нашему путешествию. Мы какое-то время, удивляясь, осматривали это место, делали на память фотографии на телефоны, затем продолжили свой путь к мемориалу.
Там, откуда уже просматривалась колючая проволока на заборе лагеря, мы наткнулись на стоявших в ряд пять огромных камней в форме гробов. На каждом из них было написано название лагеря назначения и количество убитых там голландцев. На памятном камне лагеря Терезин было выбито число 175, на камне лагеря Маутхаузен число погибших составило 1749 человек, на камне лагеря Берген-Бельзен значилось: «Более 1700». Любопытно, что камни лагерей, где погибло большинство заключенных Вестерборка, были не больше остальных по размерам, хотя число смертей там было значительно выше: Собибор – 34 313, Освенцим-Биркенау – 60 330, в том числе 200 цыган.
Мы миновали единственное сохранившееся здесь историческое здание – бывшую резиденцию коменданта немецкого лагеря, величественный зеленый загородный дом, который был полностью обнесен запотевшим стеклом. Из-за ограничений, связанных с коронавирусом, он был временно закрыт.
После этого мы вошли в главные ворота, обнесенные оградой из колючей проволоки, и оказались на большом открытом пространстве, где когда-то стояли сотни бараков. По обе стороны тянулись большие поля, оба размером со спортивную площадку, а между ними пролегала тропинка. Убогая травка вяло пыталась пробиться к свету, прорастая чахлыми коричневыми пятнами.
Из всего ранее прочитанного мной я знала, что в лагере Вестерборк когда-то располагались не только десятки спальных бараков, но и действующий госпиталь, фабричные здания различного предназначения (от изготовления обуви до производства металлических изделий), а также школа, места отдыха на открытом воздухе и даже ресторан. На сцене ресторана каждую неделю показывали выступление кабаре, исходя из чего можно было предположить, что в лагере был и театр. Ни одно из этих зданий не сохранилось. После войны Вестерборк использовался для разных целей: сначала – в качестве тюрьмы для голландцев, подозреваемых в коллаборационизме, затем – как военный лагерь, а позже – как «центр приема», или лагерь для интернированных лиц, когда молукканцы[101] и индо-голландцы попытались репатриироваться в Нидерланды после обретения Индонезией независимости[102]. Последние бараки лагеря времен Второй мировой войны были снесены в 1971 году, задолго до того, как в 1983 году был основан Центр памяти о событиях военных лет. С тех пор неоднократно предпринимались, судя по всему, рассогласованные попытки установить здесь различные памятники.
Была восстановлена половина корпуса одного барака, чтобы дать наглядное представление о размерах помещения, в котором вынуждены были ютиться сотни еврейских заключенных, но этот проект выглядел на удивление незавершенным. Была осуществлена лишь небольшая реконструкция места, где одни над другими громоздились трехуровневые нары и стояли кухонные плиты, возле которых теснились десятки людей, чтобы приготовить себе еду.
Из различных источников я узнала, что лагерь располагался на невероятно большой территории: на целых 119 акрах. Однако, когда мы ходили по территории мемориала, окруженной колючей проволокой, казалось, что там нет и четырех-пяти акров. Куда делась остальная площадь лагеря? Может быть, она была выделена под радиотелескопы? Где была та пустошь, по которой заключенные прогуливались летом и которая, как я узнала из дневников, когда-то сплошь поросла цветущими люпинами?
Мощеная дорожка проходила через самый центр лагеря, ее еще называли «бульвар отверженных». Именно здесь когда-то останавливался поезд, чтобы забрать свой «груз». Но и здесь остался лишь фрагмент того, что было раньше: два красных товарных вагона. Между ними находился маленький дисплей, но сам видеопроигрыватель, который мог бы поведать нам какую-либо историю, оказался выключен.
Справа располагался еще один памятник погибшим: множество красных кирпичей разной высоты, разбросанных по мощеной площадке. Мой друг прошептал мне на ухо, что если я посмотрю на это сверху, то смогу увидеть, что они образуют карту Нидерландов, где в каждом разделе указано, сколько евреев из каждой провинции погибло. Каждый кирпич, увенчанный «Звездой Давида», символизировал одну еврейскую жертву, а кирпичи с металлическими языками пламени наверху символизировали цыган.
На кирпичах в разных местах были прикреплены фотографии, на которых можно было увидеть либо отдельные жертвы геноцида, либо целые семьи. Они находились над землей на расстоянии от дюйма до полуметра. Как я поняла, высота, на которой были прикреплены фотографии, зависела от возраста: чем старше была жертва, тем выше кирпич.
Однако все фотографии были прикреплены не очень высоко, и это мне показалось очень неудобным: ведь все они лежали практически на земле, как будто брошенные стройматериалы. Глядя на них сверху, я задумалась, как воспринимают эту инсталляцию другие посетители мемориала и не возникает ли у них желание наступить на эти кирпичи, пройти по ним, как если бы они были просто ступеньками. И как же могло так случиться, что такое множество людей стало просто ступеньками под ногами?
Дождь продолжал нещадно лить, когда мы продолжали свой путь, каждый молча погруженный в свои мысли. Я попыталась представить себе, каково это – находиться здесь в качестве заключенного, в этой сырости, в холоде, во власти необузданной стихии и, самое главное, в ужасном состоянии полной неопределенности своего будущего. В конце этой аллеи страдания мы остановились под сенью черной деревянной сторожевой башни перед ржавыми рельсами, которые неожиданно заканчивались резким изгибом вверх, к небу. Как я прочитала позже, этот памятник был построен в 1992 году выжившим евреем, которого еще младенцем вывезли в одном из отходивших отсюда поездов. Это был еще один фрагмент памяти о том ужасном времени.
Еще до того, как мы прибыли на место, один из голландцев, с которыми мы пошли на эту экскурсию, пытался убедить меня: «Вестерборк, по существу, не являлся концентрационным лагерем. Это было просто своего рода место сбора – сборный пункт, прежде чем людей отправляли дальше».
В каком-то смысле это действительно так. Вестерборк, конечно, не был местом, где непосредственно происходили массовые убийства, или же местом ужасных лишений. Заключенные этого лагеря часто были шокированы, когда видели, в каком истощенном состоянии находились те, кого переводили сюда из других голландских концентрационных лагерей, таких как Амерсфорт и Вугт, где широко практиковались и пытки, и жестокое обращение с заключенными.