агал убежище в постепенно ухудшающихся обстоятельствах, такая деятельность становилась все более и более опасной по мере того, как оккупация и охота на евреев становились все более жестокими.
Глава 13«Худший год для всех евреев»Январь – июнь 1943 года
Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Амстердам
Январь 1943 года[151]
И вот настал 1943 год, худший год для всех евреев и для меня лично. Один из моих братьев, пациент санатория для больных туберкулезом Зоннестрааль[152], прислал мне письмо, в котором говорилось, что евреев могут в любой момент выгнать из санатория, и я посоветовал ему скрыться. Другой мой брат, который работал медбратом, тоже был в опасности, поэтому я посоветовал ему тоже скрыться.
В один злополучный день несколько немцев пришли на фондовую биржу и сказали, что все алмазы, которые были зарегистрированы государством и являются нашей собственностью, должны быть в тот же день переданы немецкой стороне, которая сохранит их для нас. Я не знаю, сколько миллионов гульденов в качестве бриллиантов было продано в тот день, но я точно знаю, что многие люди в один момент остались без гроша в кармане. Из-за меня мы потеряли практически все. Мой адвокат посетил своего знакомого, еврея по фамилии Энгельсман, чтобы добиться срочного освобождения Сэма[153], и каждый раз он рассказывал моему адвокату новую историю.
Как-то раз в пятницу вечером, сразу после завершения дневной смены, фрицы собрали всех евреев, которые должны были быть отправлены в трудовые лагеря, и без предупреждения, не дав им никакой еды, посадили их в транспорт до Вестерборка. Оттуда их должны были депортировать в Польшу. На следующий день забрали жен и детей этих евреев и посадили их также в транспорт до концлагеря. 11 февраля многие работники алмазной промышленности были выселены из своих домов. Те специальные штампы, за которые они заплатили большие деньги, были объявлены недействительными. Все эти люди были доставлены в лагерь Вугте в провинции Северный Брабант, откуда позже большая группа была депортирована в Польшу…
Мы планировали, что я поеду в [Туинхоф] в субботу, 13 февраля. Лена, которая хотела дождаться возвращения Сэма, решила забрать Лотье и отправиться к сестре Сэма (Джо), которая состояла смешанном браке. Итак, 13 февраля мы отправились в Амерсфорт, а Лена и Лотье отправились к Джо. Была суббота, и, когда мы прибыли в Амерсфорт этим субботним вечером, Фогельтье была вне себя от радости, увидев нас. Там жила также пара немецких евреев, Вольфы, так что в общей сложности у них пряталось пятеро евреев… Мы договорились, что Агнес будет приходить раз в неделю, чтобы держать нас в курсе событий о Лене и детях. Проведя там чуть больше недели, Агнес пришла и, к нашей тревоге, сообщила, что фрицы проинспектировали еврейскую больницу. С Макси ничего не случилось, потому что Лена услышала об этом и, немедленно отправившись туда, забрала его оттуда.
Макси какое-то время был с ними, но Агнес сказала, что ее муж и сын Боб были против того, чтобы он там оставался. Она пыталась связаться с медсестрой в Харлеме, но безуспешно. Мы здесь, в Амерсфорте, были совершенно бессильны как-то помочь, в то время как Лена и дети были в опасности в Амстердаме. Я, что совершенно понятно, был весь на нервах. Перед тем как снова уехать в Амстердам, Агнес пообещала сделать для Лены все, что в ее силах… Она вернулась через несколько дней и сообщила нам, что ее муж наконец согласился, чтобы Макси остался с ними… Мы договорились, что я буду выплачивать им 40 гульденов в неделю в качестве компенсации, а также оплачивать любые дополнительные расходы, связанные с присмотром за ребенком. Вот как мы в конце концов устроили все в этом отношении, и я рада сообщить, что Макси оставался на их попечении в течение семи месяцев, а мы с Леной бесконечно благодарны Агнес за это, поскольку она буквально вырвала ребенка из пасти смерти.
Инге Янсен, домохозяйка, Гаага
Суббота, 2 января 1943 года
В неурочный час, в кромешной темноте, мы поспешно уехали и едва успели на поезд вместе с мадам оп тен Ноорт и Юлией[154]. Ехали достаточно комфортно, сначала под проливными дождями, а затем при великолепном солнечном свете в центре Амстердама. Адриан немедленно отправился с багажом на вокзал Амстел, а я отправилась в дом, куда Алекс и большая часть мебели уже прибыли. Там все выглядело так ужасно, что я просто расплакалась. Все было настолько грязным и убогим, что я просто не знала, с чего начать.
Воскресенье, 3 января 1943 года
Много раз заходила в дом. У нас в отеле великолепная ванная и замечательные кровати. А так отель, на мой взгляд, скучный, дорогой и мрачный. Прекрасный завтрак подают в обеденной зоне с замечательным видом на реку.
Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe
Суббота, 23 января 1943 года
Сегодня мы услышали трагическую новость. Из еврейской лечебницы «Апелдорне Босх» вывезли всех пациентов. Кроме больных с психическими заболеваниями, там было несколько человек с нервными расстройствами, которых укрывали в этой лечебнице. Те [евреи], которые все еще находились в «Апелдорне Босх», также были перевезены туда. Вчера[155] всех их отвезли на грузовиках на железнодорожную станцию и погрузили в вагоны для скота – в общей сложности сорок вагонов.
Сцены там были совершенно ужасными, крики – душераздирающими. Один вагон был заполонен детьми, и бедняжкам пришлось стоять. Евреи из Вестерборка были вынуждены помогать с транспортировкой, за ними следовали немецкие солдаты с пистолетами. Что они делают с этими несчастными – это просто ужасно. Нет слов, чтобы описать все это. Но никто в Апелдорне этого никогда не забудет. Дама, работающая в газетном киоске, была так расстроена, что закрыла его. Машинист, который вел поезд из Бентхайма, рассказывал, что видел, как из вагонов вытекала моча. Тем, кто «вызвался» помочь, обещали, что они получат документы, благодаря которым их «не отравят газом».
Воскресенье, 24 января 1943 года
Сегодня я была в Апелдорне. То, что произошло в «Апельдорне Босх», произвело на всех глубокое впечатление. Директор центра покончил с собой. Говорят, что тяжелобольным пациентам делали инъекции[156]. Они никогда не сталкивались с такими ужасами. Как можно это вообще вообразить? И они называют себя «новым порядком».
Мирьям Леви, секретарь, Амстердам
Среда, 14 апреля 1943 года
Помнишь тот зимний вечер, субботний вечер, когда мы вместе ходили по магазинам на Калверстраат? Мы, в частности, отправились в Хойинг, где купили эти замечательные фруктовые ножи. Я уверена, ты помнишь, как мы были счастливы тогда и как замечательно было вместе покупать вещи для нашего дома. Я помню, мне очень нравилось, как все это выглядело. Погода стояла мягкая, все витрины магазинов были красиво освещены, и каждая витрина сама по себе была произведением искусства. Когда мы вышли из магазина, улица представляла собой одну большую бурлящую массу и все было ярким и веселым. И когда мы повернули на площадь Дам, которая была такой просторной и красивой, с видами освещенных окон «де Биенкорф»[157] и кафе, битком набитыми людьми, – все это казалось нам таким уютным. И Мунтплейн, где машины и трамваи сновали туда-сюда, где мигали неоновые вывески! И улица Регулерсбреестраат, заполненная людьми! Ты знаешь, как мне все это понравилось.
Я описала тебе эту картинку, чтобы рассказать, как выглядит город сейчас. Калверстраат – это сплошные ставни. Даже днем снимают только некоторые из них, а большинство заколочено гвоздями. Во всех витринах магазинов выставлены одни и те же товары. Деревянные броши, например, продаются в магазинах нижнего белья, мебельных салонах, универмагах – словом, везде подряд, потому что больше продавать там нечего. Ювелиры закрыли свои лавки, поэтому окна заколочены досками, двери заперты и тоже заколочены. «Бенсдорп» закрыт. «Фокке и Мельцер», этот прекрасный магазин фарфора и керамики, также закрыт, в то время как в магазинах, которые еще открыты, в витринах почти ничего нет. И, конечно же, по вечерам здесь царит мертвая тишина. Все магазины закрыты, а окна заколочены досками, даже в субботу вечером. На Мунтплейн сейчас так тихо, что полиции там больше нет…
А вот возьмем Еврейский квартал, например район Бреестраат. Здесь мертвая тишина, потому что основную часть населения увезли. Многие дома разграблены. Их опустошает компания под названием «Пулс»[158], мы называем ее «голландской корпорацией по борьбе с воровством, которая нащупала пульс». Пока дома евреев еще не опустошили, их двери заклеены клейкой лентой, окна заколочены досками, а затемняющие шторы обычно опущены, потому что людей забирают вечером, и поэтому у них нет возможности их раздернуть. Это картина крайней нищеты и отчаяния, которую только можно себе представить, пока не увидишь это собственными глазами. А, скажем, на Тугелавеге окна разбиты, а ставни сломаны «обычными» грабителями, которые обыграли гуннов в их собственной игре. Ходят слухи, что существует организация профессиональных грабителей, которые грабят дома, и если жители вернутся после войны, они получат свое имущество обратно при условии, что заплатят им плату за его хранение. Si non è vero…[159] Город похож на поле боя. Все дома опустели. В течение дня по всему городу можно видеть большие фургоны для вывоза мебели. Эти фургоны выгружают свое содержимое на рейнские баржи, пришвартованные вдоль Амстела. Кто-то сказал мне, что нашел том словаря Леви на набережной в Весперзейде. Должно быть, он выпал из фургона, не доехав до баржи.
Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпe
Вторник, 20 апреля 1943 года
Сегодня утром мне было очень страшно. Ван Эссен пришел сказать нам, что в «Блаувете»[160] никто не отвечает. Дик пошел туда вместе с ним, и они вошли внутрь. В доме царил большой беспорядок, а все восемь взрослых и девятилетние мальчики исчезли. Никто не знает, как это могло произойти, даже полиция не знала, и те, кто находился по соседству, тоже ничего не слышал. Я уже там побывала, чтобы повидаться с Йонкером[161]. Хендрикса нет дома.
Ирме, Карелу и Нэнси пришлось съехать. Они упаковали все в доме номер два, как только мы дали им знать об этом. Я быстро направилась туда. Ома и Мариус отправятся в Венум, а оттуда дальше. Это катастрофа, нам приходится спокойно ждать, насколько вообще кто-либо может быть спокоен. Мы не знаем, каковы будут последствия для них и для нас. Было ли это предательством со стороны кого-то из НСД? От того, что мы ничего не знаем, становится только хуже. В ближайшие несколько дней мы не будем ночевать дома. Мис возьмет нас к себе, а мама останется дома. На данный момент Ирма и Ад временно останутся с ван Дейком, Карел – с Диной, а Нэнси отправится к ван Левену. Наша тихая, умиротворенная жизнь внезапно оборвалась. А у нас было такое хорошее время!
Пятница, 23 апреля 1943 года
Гер пришел сюда вчера поздно вечером, и я сразу поняла: что-то не так… Он сказал, что Нэнси снова должна уехать и что Хендриксу тоже придется скрываться, потому что, по-видимому, упоминалось его имя…
В тот момент нам пришлось принять самое трудное решение, которое мы принимали за последние годы: бежать, бросив работу. Я считаю – это трусливый выбор. Была Страстная пятница, но я не смогла пойти ни в церковь, ни к Разговению. Все казалось таким темным и трудным. Дик сразу определил, что мы должны уйти, и наши дети тоже уговаривали нас уйти… Я проливала горькие слезы, но мы все-таки решили уйти. Мы оба измучены и подавлены, и нам действительно нужен отдых. Последние восемь месяцев были такими напряженными! Сегодня вечером мы отправимся во Вьерхаутен.
Воскресенье, 25 апреля 1943 года
Сегодня Пасхальное воскресенье. Как оно отличается от того, что мы себе представляли! Мы не можем пойти в церковь, поэтому прогулялись по лесу, хоть погода и плохая. Я не думала, что это будет так трудно для меня. Я так устала, я совершенно измотана.
Понедельник, 26 апреля 1943 года
Сегодня днем приехал Гер. Он постоянно занят размещением людей, но говорит, что это невероятно сложно. Он был совершенно подавлен, это такая большая работа! Карла, Нэнси, До – всем придется уйти. Ферма должна быть освобождена в течение четырнадцати дней. Что нам делать со всеми людьми в доме номер пять? Становится все мрачнее и мрачнее. К. дал Геру адреса для детей. Так ужасно, что ему приходится за все это отвечать. Мистер ван Б. хочет получить дом номер два в свое распоряжение, и мы сможем разместить там трех человек. Как внезапно все может измениться! Возможно, нам полезно испытать это на себе. Какое-то время все шло так гладко, как будто мы управляли обычной гостиницей.
Четверг, 13 мая 1943 года
Мы возвращаемся в Эпе. Я так рада, что снова окажусь в наших родных местах! В первую ночь мы спали в доме у наших детей. Весь вечер они рассказывали нам, как все было организовано. Все это крайне изнурительно. Мы все еще так далеки от того, чтобы найти места для всех нуждающихся, и все же все должно быть организовано до 1 июня. Нам придется сразу же вернуться к этому.
Мирьям Леви, секретарь, Амстердам
Воскресенье, 23 мая 1943 года
Я вернулась домой в одиннадцать и попрощалась с матерью, которая собиралась лечь в больницу. Как только она и отец ушли и я осталась одна в доме, я горько зарыдала, потому что понимала, что игра проиграна, и потому что J. C.[162] снова позволил это варварство, вместо того чтобы сказать: «Хватит, идите к черту!» Это напоминает мне следующую нездоровую, но очень показательную «шутку»: гунны посылают за Ашером и Коэном и говорят, что евреев будут травить газом, после чего первый вопрос профессора звучит так: «Вы будете сами поставлять газ или это должны сделать мы?» Таково наше положение, оно крайне неприятно.
Я проспала до двух часов, потом вернулась в офис. Там мне пришлось вычеркнуть всех членов семей из числа важных персон и их друзей из (временного) списка депортируемых. Как это получилось? Да очень просто. Мне дали список, чтобы я проверила, будут ли они депортированы, и если да, то я должна была вычеркнуть их из списка. Я чуть не заплакала от ярости и негодования, но ничего не могла поделать. Дома была в половине седьмого, в восемь часов – обратно на работу.
Инге Янсен, домохозяйка, Амстердам
Пятница, 28 мая 1943 года
Сегодня вечером пила чай в доме господина Херманса, предыдущего владельца нашего дома (который аннулировал права евреев на эту недвижимость). У него милая жена, довольно приземленная, буржуазного происхождения. Они живут в прекрасной квартире на улице Аполлолаан. Там мы познакомились с офтальмологом Олтмансом и его женой, он такой галантный, она – богатая. Он вышел из правления Артсенкамера[163], когда была вся эта суета вокруг забастовки. Херманса очень любят в СС.
Воскресенье, 30 мая 1943 года
Неожиданно позвонил доктор Рейтер[164] и зашел сегодня утром выпить кофе. Он такой приятный человек и больше не стесняется. Во второй половине дня я отправилась навестить Фервеев. Госпоже Фервей, думаю, было очень трудно принимать в своем доме двух сотрудников НСД. Ее старший сын не вступил в НСД, и с тех пор, как он уехал, она ничего о нем не слышала уже больше трех недель. Возможно, для некоторых из этих студентов было бы хорошо устроиться на работу в Германию – таким образом они, к своему удивлению, обнаружат, что их представления весьма ошибочны.
Понедельник, 31 мая 1943 года
У меня сильно болела нога, поэтому я около часа лежала в большом кресле на балконе, на солнышке, а затем примерно в половине четвертого пошла на урок немецкого языка. После этого расслабилась дома, так как у Адриана было дежурство в СС.