Незадолго до того, как автобус Мирьям добрался до Атлита, он сделал остановку. Как она вспоминает, на обочине стоял мужчина и безудержно плакал. Он спросил, не может ли он помочь кому-нибудь из тех, кто нуждается в деньгах. Мирьям рассказывает: «Нам не нужны были деньги, мы все были в восторженном состоянии, нам ничего не было нужно. Но когда он спросил, может ли он что-нибудь сделать для кого-либо из нас, я сказала: «Я не уверена, знает ли мой жених, что я приехала. Не могли бы вы сообщить ему об этом?» «Кто твой жених?» – спросил он. «Это Менахем Болле, он из кибуца Джоун, живет вот по такому-то адресу». Мужчина мне ответил: «О, а я ведь знаю его, потому что моя дочь тоже учится в кибуце Джоун. Я тут же напишу ему!»
Я поинтересовалась у Мирьям, как она себя чувствовала, когда ее отправили в лагерь временного содержания с колючей проволокой и сторожевыми вышками, где мужчин отделяли от женщин для дезинсекции, а других уводили из общей группы, чтобы отвести их в больницу или доставить на допрос.
«Конечно, я немного испугалась, – ответила мне Мирьям. – Но Атлит был совершенно другим лагерем. У нас были чистые постели, у нас был душ, было достаточно еды, и я пробыла там всего три дня. Все чиновники были вежливы, хотя и не очень дружелюбны. Мне пришлось ответить на два или три вопроса, после чего они, очевидно, поверили, что я не шпионка».
Как объяснила Мирьям, медицинское обследование показало, что в целом она относительно здорова, но страдала от водянки – это состояние, при котором отекают конечности, возможно, в результате длительного дефицита белка. «Большинство приехавших были ужасно худыми, как скелеты, – объяснила мне Мирьям. – Но я не была такой. У меня были очень сильно опухшие руки. Я была пухлой, но это была болезненная пухлость».
Когда Мирьям отпустили, она подошла к воротам лагеря, где стоял он, одетый в брюки цвета хаки, выглядевший точно таким, каким она его помнила: ее любимый жених Лео. Плакавший мужчина сдержал свое слово.
Мирьям понимала, что заново открыть друг друга после шестилетней разлуки, возможно, будет нелегко. «Мы оба понимали, что мы жили в двух разных мирах и вполне возможно, что наши чувства изменились, – написала она мне по электронной почте. – Но этого не произошло. В тот момент, когда мы обнялись, мы осознали, что по-прежнему любим друг друга»{258}.
Позже Мирьям встретила женщину, которая стала свидетельницей их встречи. Она описала ее следующим образом: «Они обнимались, и обнимались, и обнимались».
Как рассказала мне Мирьям, во время войны контакты между евреями в Нидерландах и Палестине не были разрешены «ни по почте, ни самолетом, ни по морю, ни по телефону. Общение было возможно только через Красный Крест. Нам разрешалось раз в три месяца писать 25 слов на бланке Красного Креста, эти сообщения подвергались цензуре и доходили до места назначения примерно через два месяца». В этих кратких заметках мало что можно было сообщить, поскольку «было запрещено писать о войне, о политике и так далее».
За те полтора года, в течение которых она писала письма, которые не могла отправить, причины, по которым она их писала, изменились. «Когда я только начала писать письма, я делала это потому, что хотела рассказать Лео после войны о том, что произошло в Нидерландах, – объяснила мне Мирьям. – Однако затем я продолжила их писать по той причине, что увидела, что они стали своего рода дневником».
Когда Мирьям оказалась в 1943 году в Вестерборке, она привезла письма с собой, но сразу поняла, что это небезопасно, поэтому попросила своего коллегу из Еврейского совета, которому пока еще разрешалось ездить в Амстердам и обратно, негласно переправить их бывшей секретарше ее отца в Нидерландско-Азиатской торговой компании. Она засунула их «в сумочку для плавания», небольшой контейнер с тканевой оболочкой, предназначенный для хранения мокрых купальников и шапочек для плавания. Секретарша спрятала эту сумочку на большом складе компании на Хоогте Кадийк в восточных доках Амстердама вместе с другим имуществом семьи Леви. Там они и оставались до конца войны.
«Основная часть нашего имущества была оттуда украдена», – упомянула Мирьям. Однако, к счастью, «никто не проявил особого интереса к женской сумочке для плавания».
Мирьям продолжала вести свой дневник/письма в Берген-Бельзене, но с тех пор в записных книжках. «Я достаточно тщеславна, чтобы верить, что этот дневник может быть найден через сотни лет и послужит важным источником информации, – написала она как-то морозной январской ночью в лагере после ужина из репы и картофеля. – Вот почему я описываю все эти тривиальные вещи – потому что они могут дать стороннему наблюдателю более яркую картину. В конце концов, я так увлечена этим, что не могу поставить себя на место человека, который не прошел через все это сам и поэтому ничего об этом не знает. Возможно, однажды наши дети прочтут это».
Я поинтересовалась, можно ли считать, что надежда на то, что она сможет передать эти записи своим детям, придала Мирьям смелости тайком вывезти свои тетради. Она рассмеялась в ответ: «Это действительно было глупо с моей стороны, потому что, если бы немцы это обнаружили, я бы сегодня здесь не сидела».
Прежде чем сесть в поезд в Целле, все пассажиры «Транспорта 222» должны были пройти целую череду проверок со стороны СС. Весь их багаж подвергался тщательному досмотру.
«Эсэсовцы тщательно проверяли все наши вещи на наличие каких-либо письменных заметок, писем, записных книжек, – отмечал в своих воспоминаниях Хельмут Майнц. – На полу за столами, на которых велась проверка, лежали горы бумаги. Они не оставляли нам никаких воспоминаний о наших умерших»{259}.
Мирьям завернула свои тетради в рубашку и перебросила их через колючую проволоку. Ее сумку обыскали, ничего подозрительного в ней не обнаружили, и она после этого забрала свой сверток, прежде чем сесть в поезд.
Как только они смогли воссоединиться, Лео Болле взял Мирьям с собой в Джоун, религиозный кибуц на прибрежной равнине к востоку от Ашдода. Они поженились там шесть недель спустя. У них родилось трое детей, Шананья, Илана и Ринна. Родители Мирьям жили в Шолоне, недалеко от Тель-Авива. В конце концов Мирьям и Лео, как они и планировали до войны, стали сионистскими новаторами в создании Государства Израиль и жили, по ее словам, «вполне нормальной жизнью».
Они впервые вернулись в Нидерланды через более чем десять лет после окончания войны. В 1958 году Лео устроился на работу эмиссаром Еврейского агентства, привезя с собой в Амстердам на два года всю свою семью. Одновременно он также работал старшим преподавателем в нидерландской Израильской семинарии, дневной школе.
«Нам было очень комфортно жить в Голландии, и все же мы были счастливы вернуться в Израиль в 1960 году», – рассказывала мне Мирьям. Они решили приезжать в Голландию ненадолго раз в год, но никогда не чувствовали себя здесь как дома. «Я помню Амстердам таким, каким я покинула его в 1943 году, – объяснила Мирьям, – а не как город моей счастливой юности».
Ее семья пережила в Израиле целую череду трагедий. Их старший сын, Шананья, стал пилотом Военно-воздушных сил и погиб во время Шестидневной войны 1967 года. Их дочь Илана служила рядовым в армии и погибла в 1970 году, когда ее джип подорвался на сирийской мине на Голанских высотах. Лео умер в 1992 году от сердечной недостаточности.
Шесть десятилетий прошло с того дня, как Мирьям засунула пачку своих писем в сумочку для плавания, и до того момента, когда их прочитали. В День памяти жертв Холокоста в 2002 году ее сестра Бобби (которая в Израиле сменила свое имя на Шифру Рон) рассказала своим детям о Пасхальном седере, который ее семье удалось отпраздновать в Берген-Бельзене во время Второй мировой войны. Мирьям посчитала, что рассказ Бобби был неверным. Насколько она помнила, они праздновали в Берген-Бельзене Пурим (память о предотвращенной резне евреев в Древней Персии), а не Пасху (праздник освобождения от египетского рабства). Две сестры заспорили об этом, и Мирьям поняла, что имеется возможность проверить факты. Она достала сумочку для плавания и дневник, которые одному из членов семьи удалось забрать со склада Нидерландско-Азиатской торговой компании, и спор был разрешен: Бобби оказалась права. Это была именно Пасха, а не Пурим.
Бобби, однако, была поражена, узнав, что у Мирьям сохранился ее дневник военного времени. Она позаимствовала все записи о Пасхе и перевела их на иврит, чтобы прочитать детям кибуца. Дети были очарованы тем, что услышали, и попросили Бобби перевести еще несколько отрывков. Бобби взялась за это дело с помощью своей собственной внучки, Адвы Бен-Шахар. В свою очередь дочь Мирьям, Ринна, просмотрела и отредактировала получившийся текст.
Однако еще до того, как перевод на иврит был закончен, с Мирьям связались исследователи из Амстердама, которые прочитали ее дневник, хранившийся в Институте исследований войны, Холокоста и геноцида, чтобы спросить, могут ли они опубликовать его. Мирьям согласилась, и голландская версия ее дневника была впервые издана в 2005 году под названием Ik zal je beschrijven hoe een dag er hier uitziet: dagboekbrieven uit Amsterdam, Westerbork en Bergen-Belsen. Ринна была единственной из трех детей Мирьям, кто к этому времени был жив и мог прочитать эту публикацию. Израильский государственный национальный мемориал катастрофы (Холокоста) и героизма «Яд ва-Шем» в 2014 году опубликовал ее английскую версию в переводе Лауры Вроомен под названием «Неотправленные письма». К настоящему времени эта книга переведена еще на шесть языков.
Мирьям Болле, без сомнения, является последним оставшимся в живых сотрудником и единственным живым документалистом Joodse Raad, Еврейского совета Амстердама. Историк «Яд ва-Шем» Дэн Мичман во введении к «Неотправленным письмам» отметил, что уникальным вкладом Мирьям Болле в литературу военного времени является ее взгляд изнутри на Еврейский совет, деятельность которого после войны часто становилась предметом споров.