«Что нужно узнать, что знать об этом?»
Что знала широкая общественность Нидерландов о том, что случилось с их соседями и соотечественниками, которых арестовывали ночью, на которых днем проводили облавы, которых сгоняли на площади и сразу же после этого сажали в поезда, о которых затем больше ничего не было слышно? Какой евреи представляли свою судьбу после того, как их вывезли из Голландии? Что, по мнению тех евреев, кто скрылся, должно было произойти с депортированными членами их семей?
Знали ли те рабочие, которые строили железнодорожные ветки, куда именно вели эти ветки? Находились ли в курсе машинисты поездов, которые направлялись к границе с Германией, что их пассажиры больше никогда не вернутся? Информировали ли оккупанты тех полицейских, которые проводили облавы, что задержанные в ходе этих облав евреи будут убиты после того, как их вывезут из Голландии? И разве те, кто освобождал дома евреев и забирал их имущество и бизнес, не были осведомлены об этом?
Что происходило в головах тех, кто выглядывал в окна из-за занавесок, наблюдая, как их соседей выгоняют из дома лишь с теми вещами, которые они могли унести в руках? Какой информацией они располагали и насколько они доверяли этой информации?
Такого рода вопросы, сводящиеся, по существу, к одному: «Что было известно о судьбе евреев?» – чаще всего задаются во время исследования Холокоста. Что знали об этом? Исследователи определяют этот вопрос как «вопрос о знании». Это связано с более широкими философскими проблемами, с этикой и моральной ответственностью. Если об этом знали, то почему не сделали так, чтобы остановить это? С другой стороны, можно было бы освободить от моральной ответственности тех, кто заявил о своем незнании того, что происходило за пределами Голландии?
«Вопрос о знании» являлся центральным предметом спора в голландской культуре памяти в течение последних двух десятилетий, поскольку он связан с политикой национальной идентичности. Неужели три четверти евреев страны погибли из-за того, что лица нееврейской национальности отвернулись от них и позволили этому случиться? Если это так, то можно ли считать, что это навлекло позор на нацию? Стало ли преступное безразличие причиной голландского Холокоста?
Термин «сторонний наблюдатель» – это слишком общая категория с размытыми границами. Сторонние наблюдатели проявлялись во многих формах и занимали множество различных политических постов. «Реакция была самой различной», – писал покойный голландский политик-еврей Эд ван Тийн, которого в детстве прятали по восемнадцати разным адресам. Хотя его родители были депортированы, он выжил и позже стал мэром Амстердама.
«Были случайные прохожие, которые видели полицейскую облаву на улице и намеренно отводили взгляд, немедленно вычеркивая это событие из своей памяти, – писал он. – Были также случайные наблюдатели, обычно из числа соседей, которые после того, как жертв уводили, заходили в их дома, чтобы посмотреть, не осталось ли там чего-нибудь стоящего. Некоторые свидетели происходящего были глубоко взволнованы, так как замечали своих знакомых среди депортированных и пытались попрощаться с ними. Для других видеть, как забирают беззащитных людей, было травмирующим событием, которое оказало глубокое влияние на всю их оставшуюся жизнь»{284}.
В двух книгах, опубликованных в последние два десятилетия, поднимаются вопросы о знании стороннего наблюдателя. Авторы каждой из этих книг занимают твердую позицию по данному вопросу. Их названия уже сами по себе говорят об этой позиции: в своей книге «Вопреки здравому смыслу» Иес Вуйсье писал о «самообмане и отрицании в голландской историографии, касающейся преследования евреев», а Барт ван дер Боом, в свою очередь, в книге «Мы ничего не знаем об их судьбе» утверждает, что простым голландцам не было ничего известно об «окончательном решении еврейского вопроса».
Иес Вуйсье, проанализировав новостные источники информации, пришел к выводу о том, что утверждение «мы ничего не знали» являлось национальным мифом. «Что голландцы, евреи и лица нееврейской национальности, знали об истреблении евреев в то время, когда оно происходило?» – задался он вопросом. И ответил на него следующим образом: «Очень многое, и уже с самого начала этого процесса»{285}.
Барт ван дер Боом, опровергая это утверждение, использовал 164 дневника из архива Института исследований войны, Холокоста и геноцида в качестве доказательства. Он пришел к противоположному выводу. «Знал ли обычный голландец о Холокосте во время оккупации? – задает Барт ван дер Боом вопрос. – Ответ таков: «Нет». Знание было исключено в отсутствие четкой, постоянной и достоверной информации». Хотя это заявление дает совершенно четкий ответ на поставленный вопрос, Барт ван дер Боом тем не менее считает необходимым добавить: «У голландцев не было никакой уверенности в этом, у них были лишь предположения»{286}. Если бы они были уверены в этом, предположил он, они могли бы сделать больше для спасения евреев.
Книга Иеса Вуйсье вызвала широкую критику в национальной прессе, причем одни эксперты назвали его «историком-любителем», а другие настаивали на том, что информированность не всегда ведет к знаниям. Его критики утверждали, что сообщениям средств массовой информации часто не доверяли. Были также социальные и психологические факторы, которые не позволили многим голландцам поверить в то, что они могли услышать{287}. Иес Вуйсье не просто нападал на «сторонних наблюдателей», которые все знали, но не действовали. Он также призвал привлечь к ответственности ведущих послевоенных историков страны за то, что они не смогли дать точную характеристику знаниям военного времени.
Барт ван дер Боом потратил полдесятилетия на работу над своим опровержением, работая с командой студентов-исследователей над отбором свидетельских показаний из голландских дневников, чтобы оценить не то, что «обычные голландцы» могли прочитать или услышать, а то, как они осмысливали эту информацию наряду со всеми другими новостями и слухами, которые доходили до них во время оккупации.
Барт ван дер Боом стремился разобраться в этом вопросе, как он написал во вступлении к своей книге, «потому что он непосредственно затрагивает нашу идентичность». Он добавил: «Оккупация стала определяющим моментом нашего национального прошлого, моментом, когда мы должны были продемонстрировать свою состоятельность»{288}. Он был обеспокоен тем, что национальная идентичность голландцев оказалась в опасности, поскольку современные историки и писатели заменили «миф о сопротивлении» на «миф о виновном свидетеле»{289}. Если бы «простые голландцы» знали об убийствах евреев после их прибытия в Собибор и Освенцим и продолжали при этом быть пассивными и проявлять безразличие к судьбе евреев, то моральный вердикт им был бы ужасен.
Произведению «Мы ничего не знаем об их судьбе» была присуждена престижная голландская премия Dutch Libris Geschiedenis («Большая историческая премия»), оно получило восторженные отзывы. Жюри оценило эту книгу как «смелую», за то, что она заняла «необычную позицию» после глубокого изучения исходного материала.
В то время как поклонники Барта ван дер Боома считали, что его анализ явился желанным противодействием от попыток устыдить голландцев за моральную распущенность, его выводы впоследствии вызвали решительные возражения со стороны других историков. Споры по поводу книги продолжались в течение нескольких месяцев как в голландской прессе, так и в международных исторических журналах.
Некоторые рассматривали Барта ван дер Боома как апологета, стремящегося оправдать нацию и спасти ее моральный облик. «После публикации этой книги голландский народ был освобожден от своей коллективной вины», – написали Арианна Баггерман и Рудольф Деккер, добавив, что первоначальный положительный прием книги в широких кругах общественности «говорит нам больше о настоящем, чем о прошлом»{290}.
Обе книги должны быть расположены вдоль повествовательной дуги голландской культуры памяти[345], которая на протяжении десятилетий пыталась медленно и не без пристрастия осмыслить и оценить роль «среднестатистического голландца», или «стороннего наблюдателя», в непростой национальной истории.
На самом глубоком экзистенциальном уровне концепция систематического, поставленного на промышленную основу убийства миллионов людей, включая пожилых, социально неблагополучных и инвалидов, а также новорожденных младенцев, в современной Европе остается, в самом широком смысле этого слова, просто непостижимой. То, что это на самом деле имело место в действительности (а оно имело место в действительности), воспринимается с большим трудом даже самыми черствыми учеными (что является одной из причин того, что это остается источником постоянных и зачастую весьма эмоциональных споров).
Есть две отдельные проблемы, которые необходимо решить при попытке ответить на «вопрос о знании».
Во-первых, что могло быть известно? Какая информация поступала из Германии? Какие слухи циркулировали в обществе, в какой момент времени и где именно?
Во-вторых, если предположить, что люди действительно получали эту информацию, то как они ею воспользовались? Как они воспринимали сообщения о массовых убийствах в контексте другой информации, такой как нацистская пропаганда, сообщения от источников из подполья, слухи и пересуды? Насколько они доверяли этим источникам информации и до какой степени они подвергали их сомнению? И, наконец, как они психологически воспринимали эти чудовищные новости?