Суть дела, однако, заключалась в вопросе о сострадании со стороны голландцев. Была ли нация «безразлична» к судьбе евреев или же она просто не была осведомлена о происходившем? «Было бы чрезмерным упрощением считать, что «сторонние наблюдатели» не помогали евреям потому, что им было все равно», – уверен Барт ван дер Боом.
Поскольку нация борется с тем, что историк Ремко Энсель описал как «угрызения совести по поводу войны»{308}, вопросы, касающиеся «пассивности» и «безразличия» нации, все еще задевают голландцев за живое. Два голландских историка, Кристина Морина и Крийн Тийс, в 2019 году издали сборник эссе, многие из которых прямо отвечают на попытку Барта ван дер Боома дать ответ на вопрос о том, до какой степени «не все равно» было «стороннему наблюдателю».
Историки Ремко Энсель и Эвелин Ганс ответили на этот вопрос двумя пространными эссе в прогрессивном журнале De Groene Amsterdammer, в которых они настаивали на том, что утверждение Барта ван дер Боома о неосведомленности голландцев о Холокосте в связи с тем, что они не были уверены в немедленном убийстве евреев, ошибочно по самой своей сути.
«Все, что этому предшествовало: антиеврейские предписания, изоляция евреев, облавы на них, депортации – в таком подходе полностью игнорируется», – написали они{309}, добавив, что Холокост начался и закончился не в Освенциме{310}.
Эксперты по дневникам Рудольф Деккер и Арианна Баггерман выступили против использования Бартом ван дер Боомом дневников в качестве источника «данных». «Дневники никогда не позволяют узнать истинные мысли их авторов, – отметили они. – Однако любой, кто изучил 164 дневника, искренне верит, что такие тексты являются незамутненным зеркалом того, что думал или чувствовал их автор, и это вполне объяснимо»{311}.
Рудольф Деккер, который провел две крупные инвентаризации голландских дневников и других личных документов в Национальном архиве, добавил по данному вопросу в своем интервью, что такие документы «никогда не могут быть показательными для всего общества. Ведь они же не равнозначны опросу Гэллапа, когда людям задают целый набор заранее продуманных вопросов»[350].
Пытаясь разобраться в этих различных аргументах, я вспоминаю о ремарке Филиппа Лежена[351] насчет того, что авторы дневников должны «сотрудничать с непредсказуемым и неконтролируемым будущим». Таким образом, процесс ведения дневника очень похож на процесс проживания жизни. Мы никогда не можем быть абсолютно уверены в последствиях наших действий или в том, как будут развиваться кризисные ситуации в будущем. Размышляя об аргументах Барта ван дер Боома относительно того, что у большинства «сторонних наблюдателей» не было «уверенности» в том, что основная часть депортированных будет убита на Востоке, я прихожу к выводу, что его логика не может служить оправданием.
Очевидно, что многие голландцы, такие как ван Лохейзены и мисс Тини, знали достаточно для того, чтобы рисковать, пряча евреев, и действовать в Движении сопротивления с большим риском для себя. Такие люди, как Мейер Эммерик, Мирьям Леви и Филип Механикус, знали достаточно для того, чтобы сделать максимум возможного, лишь бы избежать своей отправки на Восток.
Основываясь только на этой небольшой подборке дневников, мы видим, как люди в бескрайнем море неопределенности делали выбор, имевший этическое и моральное измерение. Их решение действовать в интересах других основывалось не только на «знаниях», но и на чувстве морального долга. Когда один из друзей Элизабет ван Лохейзен предупредил ее, что укрывать так много евреев было слишком опасно, она ответила: «Разговоры не помогут. Мы должны что-то делать… Мы будем осторожны, но продолжим свое дело».
В чем разница между таким «сторонним наблюдателем», как Элизабет ван Лохейзен, и другими, которые не сделали ради спасения евреев ровным счетом ничего, а также теми (если уж на то пошло), кто решил воспользоваться уязвимостью евреев и действиями нацистов по их преследованию? Хотя те, кто прятал евреев, те, кто помогал им, и те, кто присоединился к Движению сопротивления лишь из альтруистических побуждений, на самом деле были редкостью, они все равно в основном являлись вполне «обычными», среднестатистическими голландцами.
Мемориальный музей Холокоста Соединенных Штатов определяет Холокост как «систематические, спонсируемые государством преследования и убийства», то есть не только как мероприятия по «окончательному решению еврейского вопроса» или по успешному завершению нацистского проекта по уничтожения евреев. Уничтожение еврейского сообщества Европы началось еще в 1933 году с назначением Гитлера канцлером Германии и приходом к власти нацистской партии. Оно продолжалось двенадцать лет и включало в себя целый ряд антисемитских акций, начиная с определения иудейства как «расы».
Холокост не ограничивался «изнурительным трудом с целью уничтожения». Широко практиковалось также преднамеренное ограничение или полное лишение евреев пищи, их подвергали холоду и пыткам, над ними проводили медицинские эксперименты, они страдали от инфекционных болезней и множества других фатальных последствий лагерной системы. Холокост был процессом принудительной деградации личности и лишения евреев всего, что обычно принадлежит нормальным людям, начиная с утраты гражданства и завершая изоляцией от остального общества. В общий перечень антисемитских акций входило обязательное обозначение принадлежности к еврейской общине посредством «Звезды Давида» на одежде (действие, похожее на клеймение скота), всяческие притеснения, запугивания и унижения, которые оставили глубокие психологические шрамы у тех, кто смог физически выжить. «Сторонние наблюдатели» в Нидерландах были свидетелями многих из этих стадий уничтожения евреев своими собственными глазами. О других стадиях (возможно, за исключением лишь массового убийства по прибытии в лагеря смерти) они могли узнать разными другими способами.
«Хотя никто не мог представить себе газовые камеры и печи в конце этого процесса, – писала историк Нанда ван дер Зее, – ни один здравомыслящий человек» не смог бы согласиться с тем, что «почти ежедневные депортации младенцев и стариков, инвалидов и душевнобольных прямо у него глазах не должны были бы вызвать у него весьма серьезных вопросов, тем более когда немцы называли это частью Arbeitseinsatz, принудительной программы замещения рабочей силы»{312}.
На самом деле вопрос заключается не в том, что именно голландцы знали, а, как Рудольф Деккер, вероятно, лучше всего сформулировал это в своем интервью, в том, «что нужно узнать, что знать об этом?».[352]
Утверждение о том, что кто-то «не знал», как красноречиво указала Мэри Фулбрук в своей книге «Расплата: Наследие нацистских преследований и стремление к справедливости», использовалось многими из тех, кто, безусловно, мог бы «знать», – например, учительницей Марианной Б. в Освенциме.
«Предположение, стоящее за утверждением о том, что он «ничего не знал об этом», основано на искажении действительности, которое вызывает чувство опасения, – указывала в своей книге Мэри Фулбрук. – «Это», о котором якобы ничего не было известно, фактически сводится лишь к газовым камерам на Востоке. Однако явная бесчеловечная сущность нацистского режима была видна повсюду… Она была очевидна любому, кто хотел это увидеть»{313}.
Глава 25«Империи фрицев пришел конец»Ноябрь 1944 года – март 1945 года
Инге Янсен, вдова, Амстердам
Среда, 22 ноября 1944 года
Вчера я ходила к миссис Гирлинг на Зюйдер-Амстеллаан, 45[353]. У нее было видение, что мне вскоре предстоит работать в госпитале, помогая раненым. Она видела, что мне это будет доставлять огромное удовлетворение и что я буду чувствовать себя там как дома. Она также видела в моем будущем еще один брак, который будет для меня весьма успешным. Вместе с тем она определила, что я не останусь в Амстердаме. У нее также было видение о моем финансовом положении. Похоже, я получу немного денег, на которые я рассчитываю. Мне в этой связи кажется весьма примечательным, что сегодня я получила письмо от профессора Снайдера, который посоветовал мне связаться с его представителем. Он сообщил, что мог бы выступить в качестве посредника, чтобы я заняла должность руководителя голландским персоналом в госпитале люфтваффе. Мне удалось немного поспать, но только где-то до 4 часов утра, потому что я была сильно взволнована.
Четверг, 23 ноября 1944 года
Что весьма примечательно, так это то, что несколько ночей назад я сидела с мамой[354] и она сказала мне, что в моей жизни наступил поворотный момент, что скоро у меня начнется новая жизнь. А еще в ночь после «Безумного вторника»[355] я увидела папу[356], который сказал мне, немного посмеявшись: «Но ты не можешь здесь оставаться!» – потому что знал о моем возмущении в связи с тем, что так много людей уезжает отсюда. Странно все это.
Суббота, 25 ноября 1944 года
Мама сказала мне[357], что в моей жизни наступил поворотный момент, что у меня появится что-то новое в моей жизни и что в мою жизнь войдет мужчина. Я регулярно вижусь с ней, и она непреклонна в этом утверждении относительно моего будущего.
Воскресенье, 26 ноября 1944 года
Я приготовила еду пораньше, тщательно поухаживала за своей внешностью и за руками, села спокойно почитать, а затем в половине второго дня внезапно прямо над нами завязался воздушный бой. Самолеты летали очень низко, прямо над головой. Много бомбили, я слышала, как бомбы свистели, когда они летели на землю.
Позже мне показалось, что наш дом на Хандельстраат охватил огонь. А дом семьи ван Аммер полностью сгорел. Миссис Книрим сильно пострадала от того, что прорвалась вода, это очень печально. Улица Эвтерпестраат[358] была вся охвачена пламенем, вероятно, потому, что там находится здание СД, но оно само как раз не так сильно пострадало.
Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Эйндховен
Понедельник, 27 ноября 1944 года
Прошлой ночью я замечательно поспал, в отличной постели, но это и все, что я могу сказать об этом месте. Там невозможно достать никакой еды, и там нечего купить, даже какого-нибудь горячего напитка, только бокал пива. Сегодня утром я вышел пораньше, чтобы попытаться оформить документы для поездки в Бельгию и получить несколько продовольственных талонов.
Поехать в Бельгию очень сложно. Разрешение на такую поездку дадут только в том случае, если это «в национальных интересах» или же в военных целях, но я до самого полудня настаивал на своем. Приложив немало усилий, мне удалось получить разрешение на въезд в Бельгию на 14 дней, но попасть туда будет проблематично, потому что проезд разрешен только на машине, а мне не разрешено брать машину напрокат. Таким образом, теперь я должен подождать, пока кто-нибудь не отправится в Антверпен по поручению правительства, но мне так или иначе придется согласиться на такой вариант. Сейчас я готовлюсь к отъезду в эту пятницу, 1 декабря, в 8 часов утра. Я заказал машину, чтобы доехать до Хасселта[359], а оттуда я должен буду продолжить путь на поезде до Антверпена. Мне остается надеяться, что все пойдет по плану.
Пятница, 1 декабря 1944 года
После практически бессонной ночи я поднялся очень рано, чтобы успеть вовремя попасть сегодня утром в назначенное место, откуда меня должны были отвезти в Хасселт в Бельгии. Когда я добрался туда, машины там не оказалось, а после того, как она наконец появилась, мне пришлось ждать до 11 утра, прежде чем она отправилась в путь, хотя она приехала в 7:30 утра. Это был грузовик, который перевозил пустые коробки, поэтому я поехал в Хасселт в открытом кузове, сидя на паре коробок. Мне очень повезло, что не было дождя, но я все же оцепенел от холода к тому времени, когда добрался до места около 2:30 пополудни. Я узнал, что могу сесть на поезд прямо до Антверпена в 3:30 пополудни, и если бы я тогда только знал, что в дальнейшем случится со мной в этот день, я бы сразу развернулся и вернулся в Эйндховен.
Когда я покупал свой билет на поезд, мне сказали, что я смогу добраться до Антверпена через Брюссель. На вопрос, во сколько я прибуду в Антверпен, они ответили: в 8 часов вечера. Во время поездки мне стало ясно, почему она должна была занять так много времени. В Эйндховене меня уже предупреждали, что Антверпен интенсивно обстреливается посредством «Фау-1»[360].
Пока я ехал в поезде, я услышал так много историй о «Фау-1» и «Фау-2», что у меня волосы встали дыбом. Во время этой войны я никогда не испытывал страха, но, должен признаться, после того как я узнал про все эти вещи, мне стало совсем не по себе. Во время своей поездки я убедился, что все услышанные мной истории были правдой. Я лично видел двадцать семь бомб «Фау-1» над Антверпеном и в районе города. Я видел, как одна из них взорвалась, а другая, объятая пламенем, врезалась прямо в городские постройки, когда я садился в поезд. Должен признаться, что мне тогда было очень страшно, но я еще не мог по-настоящему оценить эффект от применения таких бомб по Антверпену. То, что мне предстоит увидеть завтра, должно быть, будет ужасно.
Что касается моего путешествия, то поезд отправился из Хасселта в 4 часа дня… а в Левен я прибыл в 7:30 вечера, где как раз упала горящая бомба «Фау-1». Как оказалось, буквально в 100 метрах от вокзала, и целые улицы были стерты с лица земли. В 8 часов вечера я выехал из Левена в Мехелен, куда прибыл в 9:15 вечера. Однако я не поехал оттуда в Брюссель, мне пришлось снова пересаживаться в Даффеле, который находится недалеко от Антверпена. Мне пришлось сойти с поезда, потому что бомба «Фау-1» разрушила мост. Я двадцать минут тащил свои чемоданы к другому поезду и в конечном итоге выехал в Оуде-Год, пригород Антверпена… Там я сел на трамвай до центра Антверпена… и мне пришлось вновь тащить свои чемоданы еще двадцать минут, прежде чем я нашел отель. Была почти полночь, когда я наконец добрался до своего номера, чувствуя себя скорее мертвым, чем живым.
Инге Янсен, вдова, Амстердам
Пятница, 1 декабря 1944 года
Я смогла попасть в госпиталь с большим трудом, так как он был оцеплен… Я встретила главного врача Бельзиха, высокого красивого мужчину с милым лицом и пронзительно-голубыми глазами. Я надеюсь, что не влюблюсь в него. Я действительно опасаюсь этого. Однако результаты меня разочаровали: мое письмо, по-видимому, слишком задержалось у доктора Шредера, и из-за этой задержки вместо меня уже был назначен кто-то другой. Я пришла домой вся в слезах и чувствовала себя очень подавленной.
Суббота, 2 декабря 1944 года
Глерум пришел выпить кофе, в моем доме все еще царит полный беспорядок. Он был очень расстроен предстоящим вторжением, а также очень обеспокоен возможной нехваткой продуктов. Я ходила на прекрасный концерт арфистки Фиа ден Хертог-Беркхаут, она исполняла «Два танца» Дебюсси. А также чудесную музыку из увертюры Россини к опере «Шелковая лестница», 4-ю симфонию Дворжака и современную музыку.
Некоторое время спустя я обнаружила Еву собранной и сидящей со своим багажом на лестнице. Мы проболтали целый час. Ее перевели в другой отдел, она была недостаточно любезна со своим начальником. Ба! У нее теперь есть настоящий парень, армейский майор из Баарна. Это хорошо для нее. Выпила несколько коктейлей у Хермансов, где познакомилась с человеком из Службы безопасности по имени Хейтинг…
Воскресенье, 3 декабря 1944 года
Сегодня утром я много наготовила всего, примеряла разную обувь. Опоздала на концерт Бетховена, это была 8-я симфония, и Фердинанд Хеллман божественно играл на скрипке. Прошли с Евой изрядное расстояние под проливным дождем. Позже ван дер Десены зашли ко мне выпить. После назначения Карела Пика генеральным секретарем Нидерландов весь Совет Красного Креста подал в отставку, а Бэннинг скрылся. Все это не очень приятно.
Я подозреваю, что Олли и Дафна тоже будут вынуждены покинуть Амстердам. Jeugdstorm[361] был восстановлен в Берлине под названием Germanische Jugend[362], который является частью подразделения «Хаджот»[363]. Все быстро движется к объединению. Я не верю, что мы снова попадем под руководство Голландии. Я получила мрачное письмо от Мьен, которая, по-видимому, обескуражена, поскольку очень надеялась на скорую победу союзников.
Понедельник, 4 декабря 1944 года
Мне очень понравилось петь этим утром, пока в комнату светило солнце и было абсолютно не холодно. Этим утром снова летало много самолетов, а днем внезапно началась сильная стрельба. Корри видела сбитый самолет. Наконец-то здесь появилась зелень, это здорово. Я достала расклешенное бархатное платье и отнесла в починку старую синюю туфлю. Иначе я бы больше не смогла ею пользоваться. Я ненадолго вышла на холод к миссис Маттийссен и тщетно звонила доктору Шредеру. Профессор Снайдер уже разговаривал с ним, так что я должна услышать от него завтра хоть какую-то информацию. Слышала, что люди, назначенные для уборки картошки, должны работать на территории вермахта. Некоторые отказались это делать, так что им сказали, что их расстреляют, если они откажутся от этого. Некоторые из них были отправлены в Германию. Труус Олтманнс был зол из-за того, что Боб еще не вернулся. Они прорвали Рейндейк к юго-западу от Арнема, так что все, что находится между Неймегеном и Арнемом, теперь находится под водой. Наша бедная страна, все разрушается.
Вторник, 5 декабря 1944 года
Именно из любви Всевышний послал нам страдания.
Будьте терпеливы, борясь с трудностями, и ждите лучших времен.
Печаль тяжела, но благословен ее плод.
Якоб ван Леннеп
Сегодня сирены воздушной тревоги снова звучали несколько раз. Они словно специально подгадали к приезду Снайдера. Я была очень удивлена, когда увидела его. Вместо почтенного пожилого мужчины передо мной стоял молодой красивый офицер в немецкой форме СС. Очень приятная беседа, и он пробыл у нас почти три часа. Я могла говорить с ним очень свободно. Я надеюсь, что буду чаще видеться с ним. Кажется, у меня надвигается «увлечение мужчиной». Интересно, как все пройдет в госпитале, потому что я должна еще все согласовать с профессором Хесселем. Похоже, необходим еще будет надзор за кухней. Какая прекрасная цитата выше!
Четверг, 7 декабря 1944 года
Я действительно немного расстроена своими внезапными чувствами к Снайдеру. Боже, как много я ему рассказала! Странно, что что-то подобное может произойти так внезапно. Элси пришла с бутербродами, что было очень мило, но она, конечно, немного диковатая. Я немного рассказала ей о поведении Мюссерта и его взглядах. Занялась, чтобы расслабиться, шитьем, осталась дома. Де Рейтеры сейчас находятся в тюремных камерах в Эльсте. Это просто ужасно для их детей. Такие плохие вещи происходят повсюду.
Пятница, 8 декабря 1944 года
…Сегодня плохая погода, немного снега и довольно холодно. Сходила в салон, чтобы подстричься и сделать уход для лица, прежде чем пойти к профессору Хесселю к 12 часам дня. Какой благородный человек: он забрал меня из зала ожидания и проводил вниз на лифте… Мне должны прислать письмо. Я получила записку от Клаартье, она говорит, что ее дом был почти разрушен из-за случайного попадания «Фау-1». Как же ей не повезло! В провинции Делфт больше нет ни газа, ни электричества. На прошлой неделе в Гааге были разграблены все наши магазины. Нет ничего с выпечкой этим утром. Мы получаем 1000 граммов хлеба в неделю, больше никакой муки или крупы, кроме того, 2 килограмма картофеля, пол-унции сыра, никакого мяса, никакого джема или сахара. Это просто ужасно!
Понедельник, 11 декабря 1944 года
Только что разговаривала с Эвелин Херманс, которой тоже надоело сидеть на кухне, и она ищет работу ассистента фармацевта. Очень мягкая погода. Вновь становится очень холодно – а затем внезапно приходит тепло, как весной. У меня такое огромное желание вновь увидеть профессора Снайдера!
Вторник, 12 декабря 1944 года
По-прежнему нет никаких известий из госпиталя, это ужасно раздражает, и я ничего не могу сделать, чтобы ускорить этот процесс. Приходила на чай к миссис Тиджбут, которая, возможно, сможет найти мне работу в вермахте в качестве заведующего кухней. Прошлой ночью я очень ясно видела маму, и у меня был весьма отчетливый сон об Адриане, который казался вполне здоровым.
Среда, 13 декабря 1944 года
Сегодня холодно, но в конце концов выглянуло солнце. Похоже, вполне определенно станет холодно, бр-р-р! Я заплатила гульден за маленький пакетик растопки. Мы постараемся вернуть это через арендаторов в Альфене, которые, вероятно, нас накормят. Я постараюсь остаться на ночь с Белен. Сегодня, похоже, началось новое немецкое наступление. Замечательно, наконец-то появилось хоть какое-то движение!
Вторник, 19 декабря 1944 года
Адриан[364] говорит мне, что находит мой энтузиазм по поводу Снайдера совершенно логичным. Он говорит: «Ты знаешь, как я им восхищаюсь. Он будет любить и заботиться о тебе после того, как она уйдет[365]. Если ты выйдешь замуж, ты будешь заботиться о его детях, и у вас тоже будут свои дети». После этого он говорит: «Профессор Хессель хочет иметь тебя, хотя он еще не знает, как это сделать. Я был шокирован всем этим, но у тебя все будет хорошо». О Шредере он сказал: «Он хочет, чтобы ты была его девушкой». Что же касается Адриана, то он сказал, что ему было очень трудно жить в новой жизни, но, по крайней мере, он снова стал чувствовать себя здоровым.
Четверг, 28 декабря 1944 года
Вот уже неделю не удается достать никаких овощей. Мне удалось купить яблоки по 6 гульденов за килограмм, это хорошая цена. Я напрасно звонила Снайдеру, он, должно быть, в Букело. На улице очень скользко. Бедные лошади!
По-прежнему видно, как уводят мужчин целыми группами, что очень неприятно. Буду ли я по-прежнему ходить на работу в госпиталь? Пока что мало что из предсказанного сбылось. Вполне возможно, что мне скоро придется уехать отсюда, чтобы остаться с Труусом, потому что ситуация здесь становится невыносимой.
Пятница, 29 декабря 1944 года
Сегодня велосипеда по-прежнему нет. Все абсолютно скандально! Я проделала дырки в своих подошвах. Картошки нет, но есть кочан капусты. Подобрала свои шляпы, которые были прекрасно починены. В Груневегене нет угля. Только что поболтала с миссис из Американского отеля, где полно постояльцев. Сходила в салон и в Lebbing. На улице ужасно скользко, хотя прекрасная погода. В Бельгии идут ожесточенные бои.
Мейер Эммерик, огранщик алмазов, Антверпен
Воскресенье, 31 декабря 1944 год
Мы провели день вместе, а сегодня вечером спали вместе лишь до часу ночи. Наш первый новогодний день после освобождения.
Инге Янсен, вдова, Амстердам
Суббота, 27 января 1945 года
Я пошла к профессору Снайдеру, и он сказал, что добудет мне немецкое удостоверение личности. Он действительно просто ангел. Как ужасно, что я влюбилась в женатого мужчину!
Воскресенье, 28 января 1945 года
Я чувствую себя по-настоящему несчастной и больной. Дом похож на свинарник. Элси очень помогала мне.
Суббота, 3 февраля 1945 года
Много работала. Встала рано и в 10:30 утра отправилась в банк и бакалейные лавки. После этого отнесла некоторые продукты профессору Снайдеру. Было очень приятно его видеть, но он был удивлен, когда я попросила его называть меня по имени. Он решил, что [поступать так] будет запанибратством. Состояние его жены, по-видимому, очень тяжелое. Он должен уехать в Германию на десять дней. Я буду очень скучать по нашим телефонным разговорам. Иногда я бываю очень подавлена. Эти отношения никуда не денутся. В конце концов, это невозможно, потому что он женат…
Воскресенье, 4 февраля 1945 года
Сегодня утром я долго лежала в постели. Я просто измучена. Весь этот период был довольно утомительным. Однако еда была очень вкусной: квашеная капуста и картофель с подливкой, а также пудинг. Я сама приготовила кое-что поесть, а потом заглянула к Элси. Похоже, что за Фейцмой[366] следили, а затем четыре раза выстрелили ему в спину. Элси в этой связи чувствует себя опустошенной. В концертном зале «Консертгебау» в Амстердаме в его честь состоится поминальная служба.
Воскресенье, 18 февраля 1945 года
Я снова встала рано и переделала кое-какую работу по дому, которая мне пришлась по душе. После этого немного пошила и поджарила говядину. Получилось вкусно, и я съела приготовленное с картофелем и листьями бараньего салата…[367] У меня было ощущение, что проф. Снайдер думал все это время обо мне. Позвонит ли он мне завтра?
Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпе
Воскресенье, 28 февраля 1945 года
Я несколько дней была дома, поэтому постараюсь записать все, что произошло со мной за последние несколько недель, когда я не могла писать… 25 января стало для меня еще одним знаменательным днем. Я вышла ранним утром в сильный снегопад, чтобы присмотреть за детьми из Гааги… Около 11 часов утра я столкнулась с Хендриксом, который сообщил мне, что СД снова арестовала Антона ван де Руста. Я сказала ему: «Тогда будь осторожен!»…
Подъехав к Форстхофу, я увидела приближавшуюся немецкую машину. Я решила отъехать немного в сторону, так как дорога была скользкой, но машина остановилась, и вооруженные люди из СД вышли из каждой двери и направились прямо ко мне.
«Это нехорошо!» – сразу же подумала я.
– Вы мадам ван Лохейзен?
– Да.
– Вы, должно быть, знаете, почему мы собираемся вас задержать?
– Нет, я не знаю…
Потом я увидела Дика в их машине, он выглядел очень бледным и несчастным. Я постаралась сохранять спокойствие.
– Мы положим ваши сумки в машину, и ваш муж сможет поехать с ними домой. Ему не обязательно идти с нами.
Это, по крайней мере, заставило меня почувствовать себя спокойнее. Я не знала, как долго они пробыли в нашем доме и о чем спрашивали мою мать и тетю. Двое вооруженных мужчин повели меня к машине…
Затем внезапно тот, кто сопровождал меня, сказал:
– Теперь вы можете признаться во всем, потому что ваш муж уже все нам рассказал. Он сказал: «Я не вмешиваюсь в это, потому что этим занимается моя жена».
Тогда я поняла, что они лгут, и ответила:
– Сейчас я тебе кое-что скажу. Мой муж никогда не мог сказать ничего такого, в чем нельзя найти объяснения, потому что он слишком сильно меня любит.
Меня затолкали в полицейский фургон, где я обнаружила не только ван де Руста, Ланоойа и Веллинга, но и некоторых мужчин и мальчиков из Хеерде… «Это касается тех, кто скрывается, – сказал мне Антон. – Держи голову выше!»… После этого он передал мне немного хлеба.
К счастью, они отправили меня в казармы, а не туда, куда отправляют задержанных по тяжким обвинениям. Там меня отвели в камеру 38. Честно говоря, я не скоро забуду это зрелище. Длинный зал, заставленный двухъярусными кроватями, в два или даже три яруса, и двумя длинными столами со скамейками… Женщина в чине сержанта прошла вдоль скамеек к последней кровати и выкрикнула: «Кто здесь болен?» По всей видимости, беременная женщина упала в обморок, и ее перевезли в больницу. [После этого раздалось предупреждение: ] «Я вылью ведро воды на голову первому из вас, кто упадет в обморок!»
Все, что эта женщина произносила, она выкрикивала, а не говорила: «Грязное белье должно быть готово к сбору завтра утром в 10 часов!»… Моя кровать была второй в ряду, внизу, рядом с окном, где было легко лечь. Среди нас было три или четыре еврейки, но к вечеру их отправили в Вестерборк. Примерно через час… привезли еще двоих. Конечно же, их выдали. Всего нас было около 30 женщин… Каждый день трем женщинам приходилось заниматься бытовыми делами: вытирать пыль, мыть полы, вытирать сырость с окон и мыть посуду. Женщины старше 50 лет были избавлены от этих обязанностей. Я же исполняла это несколько раз, и в последний раз это было слишком утомительно для меня…
Иногда по утрам мы получали четыре ломтика белого хлеба – порой с небольшим количеством сыра, кровяной колбасы – или же ржаной хлеб без масла. Мы также получали по кружке чая или кофе, иногда теплого, часто холодного. Это было между 9 и 10 часами утра. Пару часов спустя мы получали обед. В первый день суп оказался несъедобным, и нам разрешили его просто вылить. За эти четыре недели я ела кашу 3 или 4 раза, иногда сваренную на обезжиренном молоке, иногда на воде. Один раз мы получили пюре из свеклы и один раз – пюре из кабачков на жиру. Суп каждый день – иногда достаточно густой, иногда очень водянистый…
За четыре недели я похудела на семь килограммов. В первую пятницу я разделила все, что у меня было, с другими. Те, кто что-то получал, клали это на тарелку, и это делилось между теми, у кого ничего не было. Я познакомилась с некоторыми женщинами, кто-то из них пробыл там уже шесть – восемь недель, и вскоре почувствовала себя как дома. Первые дни все, о чем я могла думать, – это только о предстоящем допросе и о том, о чем меня будут там спрашивать, но мне не пришлось долго ждать, чтобы узнать это.
В понедельник, 29 февраля, дверь открылась и кто-то позвал: «Элизабет ван Лохейзен!» У меня от страха начались спазмы в животе. От меня не потребовали, чтобы я надела пальто, а это означало, что меня должны были подвергнуть допросу в самом здании. В холле я на мгновение сложила ладони вместе и вознесла что-то вроде молитвы: «Не позволяй мне называть никаких имен». После этого я стала совершенно спокойна. В комнате ожидания, где несколько охранников играли в карты, а два сержанта-женщины флиртовали с ними, бельгиец пригласил меня присесть за стол.
– Быстро ответьте мне: кто подвозил вас в этой красивой машине? – спросил он.
– За мной никогда не приезжала никакая красивая машина.
– Вы знаете машину, ту, которая использовалась, когда Центр распределения подвергся налету?..
– Я ничего, абсолютно ничего не знаю об этом, я готова поклясться в этом!
Я испытала огромное чувство облегчения, потому что я действительно ничего об этом не знала.
– И все же мы вряд ли сможем отпустить вас… Вы прятали людей в своем доме?
– Нет, я никого не прятала у себя дома.
– Вы регулярно получали продовольственные талоны.
– Я не получала никаких продовольственных талонов с тех пор, как моего мужа отправили в Вугт. С тех пор я больше ни во что не вмешивалась.
– Когда он вернулся из Вугта?
– 15 июня.
– А до этого?
– Я сама только что вернулась из тюрьмы.
После того как меня спросили, почему Дика отправили в Вугт, допрашивавший меня некоторое время смотрел в окно, затем сказал: «Тогда подпишите это».
Моя подпись была далека от красивой, но это не имело никакого значения. Я вернулась в свою камеру через четверть часа, и после этого меня больше не вызывали на допросы. Было на удивление тихо и спокойно, и я часто задавала самой себе вопрос: если со мной все завершено, то почему меня все еще держат здесь? И мне не сказали, кто назвал мое имя…
Ночью, когда в 10 часов выключали свет, мы всегда пели «Что принесет нам будущее», «Господи, возьми меня за руки» и многие другие церковные каноны. В тишине ночи это звучит очень трогательно. Однако шаги охранников постоянно напоминали нам, где мы находились. Сестра Борема, а за ней сестра Беп читали после обеда и ужина отрывки из Библии, до еды и после нее мы молились. В камере было центральное отопление и электрическое освещение, а также три встроенных умывальника с проточной водой.
Дважды в день, утром и вечером, открывалась дверь, и нам разрешалось сходить в туалет… В камере было два окна, которые можно было приоткрыть, и, просидев взаперти с 6 утра до 10 вечера, мы были очень рады свежему воздуху. В день получения посылок, в пятницу, окна оставались закрытыми, что было не очень приятно, учитывая, что в помещении находилось 55 женщин.
Вот в таком режиме и в такой обстановке мы проживали день за днем. Нам было слышно, как в любое время дня и ночи приезжал и уезжал полицейский фургон, и мы знали, сколько страданий это приносило многим семьям. Иногда проходило несколько дней, в течение которых к нам никого не подселяли, но потом за один раз могли подселить и двух женщин, и трех, и даже пятерых. Их возраст колебался от 17 до 74 лет. Из 55 женщин, которые находились вместе со мной, шестнадцать были старше 50 лет. Богатых и бедных, молодых и старых – всех поместили в одну камеру, у каждой женщины была своя история, свое горе. Горя было много, но эти женщины переносили его мужественно. Они не сожалели о разрушенных или сожженных домах, о разграбленной мебели или плохом питании. Вместо этого они беспокоились о своих детях или мужьях, которые остались дома, либо были вынуждены скрываться, либо были заключены в тюрьму в Амерсфорте. В Арнеме я прониклась уважением к таким женщинам, а в Апелдорне это чувство у меня только усилилось. То, что я видела в Арнеме, было детской забавой по сравнению с тем, о чем я услышала в Апелдорне, где женщины подвергались насилию со стороны варваров из СД.
Я вспоминаю бабушку Вос, самую старую в нашей камере, которую били по лицу и которой топором раздробили часть пальца. Я вспоминаю мать Боонзаайер, которая отказалась сообщить местонахождение своей дочери и которую так сильно избили, что ей пришлось провести в кровати восемь дней. После побоев на ее ягодицах остались такие шрамы, что она еще долго не могла сидеть на скамейке. Она рассказала, что ей и ее мужу надели шляпы на голову и с силой столкнули их головами друг о друга. Я вспоминаю Нел ван Реес, которая 24 декабря родила недоношенного ребенка, но ее все равно избивали и таскали за волосы, а затем бросили в темный подвал и заставили стоять там на коленях. А еще я вспоминаю мужественную Эдди Зель, которую избили так сильно, что одно из ее предплечий и одна ягодица надолго покрылись фиолетовыми синяками… Ей выламывали пальцы, выкручивали руки и ноги, таскали ее за нос – эти негодяи применили все свои методы, но так и не получили от нее никакой информации.
…В первое воскресенье ко мне подошла Эли Эсселинк и спросила, не могла бы я произнести несколько слов любви к Господу. Я этого совершенно не ожидала, но Эли объяснила, что бабушка Вос была бы признательна за это. Вспомнив стихотворение о «доспехах Бога», я затем исполнила церковный канон, за которым последовал отрывок из Библии, затем прочитала молитву о любви к Богу на 15–20 минут, потом еще одну молитву, затем исполнила еще один церковный канон. Я делала все это по памяти, но каким-то образом у меня получилось все это вспомнить, потому что я видела глаза, смотрящие на меня пронзительно и с большим доверием. Эти женщины принадлежали в основном Христианской реформаторской церкви и ассоциированным с ней структурам, и им не хватало их воскресных церковных служб. Бабушка Вос сердечно поблагодарила меня, и я повторила свои слова любви к Богу и в следующее воскресенье.
Потом я делала это уже каждое воскресенье. «Сегодня после полудня мы собираемся в церковь», – шутили женщины, когда наступало воскресенье. Иногда я опасалась, что не смогу составить нового текста, но, когда я просыпалась ночью, этот текст сам приходил ко мне, и я могла мысленно создать целую проповедь. Во второе воскресенье я говорила женщинам о псалме 103: «Благослови, душа моя, Господа, Творца и Промыслителя. Ты сотворил свет, облако, огонь и все стихии»[368]. В третье воскресенье – о самаритянке у колодца, которая прекратила работу, чтобы послушай незнакомца…
Благодаря этим воскресным проповедям я смогла сблизиться с женщинами и завоевать их доверие. Я старалась помочь им. Довольно скоро я взяла за практику каждый вечер переходить от одной кровати к другой, обмениваясь теплыми словами и целуя тех, кому требовалось утешение. Тилли, очаровательная молодая девушка, сказала мне в последний вечер: «Знаете, на кого вы похожи, мадам? На Флоренс Найтингейл[369]». Это, безусловно, было преувеличением, но она сказала это вполне искренне. Нел, Джерри, Трийн, Дина, Вилли, Эдди – я никогда не забуду ни этих молодых девушек, ни других женщин, с которыми мне довелось провести все это время. Какие планы мы все строили на тот случай, «когда мы снова будем свободны»!
Понедельник, 19 февраля 1945 года[370]
Сегодня после допроса ко мне подошла Дьен Шафтенаар (из-за жестокого обращения у нее пропали голос и слух) и сказала, что в Эпе поймали евреев. Я была ужасно напугана. Она сообщила, где они прятались, и тогда я поняла, о ком идет речь. Некоторое время спустя к нам в камеру привели миссис Гроссшалк. Мы притворились, что не знаем друг друга, поэтому ни у кого не возникло подозрений, когда я спросила ее, как обстоят дела в Эпе. Мне очень хотелось узнать последние новости о Сини, Дике и маме… Она ответила мне, что прочитала в газете от 17 февраля о рождении девочки по имени Элсбет (Элизабет Джанетт). Это вначале даже расстроило меня: когда в прошлом году родился маленький Дикки, Гер и Дик находились в Вугте, а теперь я сижу в тюрьме. Но все в камере были рады за меня.
Среда, 2 марта 1945 года
Как обычно, я отдыхала во второй половине дня. В нашей камере находились четыре женщины, выписанные из больницы, две из которых были больны туберкулезом, в помещении в течение полутора часов стояла тишина. Это было замечательно, поскольку весь день было слишком много разговоров. Я пошла проведать миссис Рамбонне, которой требовалось внимание, и вскоре после этого один из охранников, войдя в камеру, выкрикнул:
– Лохейзен!
– Это я.
– “Sachen packen. Sie gehen nach Hause, schnel!”[371]
Я не могла в это поверить! Раздались радостные возгласы: женщины всем сердцем обрадовались тому, что меня отпускают. Я быстро схватила свои вещи. У меня не было времени даже на то, чтобы как следует попрощаться со всеми, хотя мне так хотелось это сделать! Так что я видела их всех тогда последний раз…
Я встретила Мика у миссис Поппель… и мы вместе поехали в Эпе по проселочной дороге. Мои сидели втроем за кухонным столом, все они, конечно, были очень удивлены и взволнованы… Я быстро съела немного stamppot[372] с капустой и миску каши, о которой я так мечтала в тюрьме, и после этого мы пошли навестить детей. Мы воспользовались нашим собственным ключом, чтобы открыть дверь, – и сразу же увидели Гера. Он был ужасно рад меня видеть. Наверху Сини чуть не заплакала от неожиданности. Я чувствовала такую близость к своим детям! Ина держала на руках маленькую Элсбет, и она сразу же отдала ее мне. Это прелестная малышка с голубыми глазами и вьющимися светлыми волосиками! Еще одно чудо!
Воскресенье, 4 марта 1945 года
Мы больше не можем звонить в церковные колокола. Немцы заняли церковную башню, у них теперь есть ключи от нее.
Воскресенье, 11 марта 1945 года
Кажется, что страданиям никогда не будет конца. Сегодня утром мы с Диком пошли в церковь. Для меня это было впервые за семь или восемь недель. На входе к нам подошел Ян Меркельбах и спросил: «Что происходит в доме Гера? Я видел там много велосипедов»…
Мы вышли из церкви и направились к дому Трууса ван Делдена. Дик быстро побежал домой за моим дневником. Позже мы с Миком вернулись за радиоприемником, который спрятали в яме во дворе. Через некоторое время мы увидели Гера, который прогуливался возле дома ван Коота. После этого мы решили навестить Сини.
За Гером пришли в 9:45 утра. Он был ужасно напуган. Он был также очень расстроен, но ему хотя бы разрешили попрощаться с Сини. Они обыскали весь дом, но никто не понимал, в чем, собственно говоря, дело.
Сини спросили: «Есть ли у вашего мужа какие-нибудь близкие друзья, которые могли предать его?»
Сини ответила: «Конечно, у него есть хорошие друзья, но у них нет никаких причин в чем-то предавать его. Мой муж ни в чем не замешан».
Кроме Гера арестовали также Принсена, ван Коота, Кунста, Леусвельда и его шурина Кампхейса, отца и сына ван Вемдов из Виссельс-Вельда и Н. ван Эссена. В домах у Принсена и ван Эссена обнаружили радиоприемники. Всех арестованных доставили в отель «Денненхойвель».
На какое-то время я очень сильно расстроилась, но затем быстро успокоилась. Днем я пошла навестить Сини. Ей разрешили в 5 часов принести Геру немного еды, и она сказала, что к тому времени он уже успокоился… Как долго это продлится на этот раз? И каковы будут последствия? Я думаю о Сини, о которой нужно позаботиться с ее тремя детьми, и об Элсбет, которой всего три недели от роду. Кто же здесь, в городке, предал нас? Гер ни в чем не был замешан… Сини говорит, что хочет побыть одна сегодня вечером, но мне это не кажется мудрым решением. Странно, что к арестам почти привыкаешь. Я пробыла дома всего четырнадцать дней, и теперь это случилось снова. Но они не поставят нас на колени. Для этого им придется просыпаться пораньше. Я только хотела бы уставать не так сильно.
Понедельник, 12 марта 1945 года
Вчера вечером в половине девятого Гера перевезли из отеля «Денненхойвель» в Апелдорн. Мы надеялись, что его освободят. Мы пройдем через это. В итоге Эли осталась с Сини. С Гером, конечно же, все будет в порядке. Написали, что в январе и феврале в Климофуисе от холода умерли семь младенцев. Матерям и младенцам, находящимся там, требуются бутылочки с теплой водой. В Роттердаме умирает 75 процентов младенцев.
Инге Янсен, вдова, Амстердам
Пятница, 16 марта 1945 года
Иногда я совсем падаю духом. Я часто чувствую себя очень одинокой, порой ни Бельциг, ни Снайдер со мной практически не общаются. Я не знаю, как мне в дальнейшем придется выживать. Гаага подверглась жестокой бомбардировке, весь район между Шенккаде, Безуйденхаутом и Лаан ван Н. О. Инди был сожжен и разрушен. Новым мэром назначен ван Маасдейк, поскольку Вестра, похоже, ни с чем не справляется[373].
Суббота, 17 марта 1945 года
Работала сегодня так усердно, что у меня стала сильно кружиться голова. Наши продовольственные пайки стали совсем небольшими, нам их совершенно не хватает.
Воскресенье, 1 апреля 1945 года
Трудные дни. Воллерман очень подавлен, потому что уже две недели не получает никакой почты. Я тоже в крайне подавленном состоянии. Все так непросто, и будущее Германии выглядит таким туманным. Когда же наконец наступит перелом?
Я должна понять, смогу ли я нанять горничную. В доме ужасно грязно. Я очень сильно влюблена в Воллермана, и это весьма сложная ситуация. В конце концов, он ведь женат. На ланч пришла Хенни, и мы немного послушали музыку. Прогулялась к Хермансам. К счастью, его взяли под стражу лишь на короткое время.
Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпе
Понедельник, 2 апреля 1945 года
Я пообещала себе, что сегодня днем просто спокойно почитаю, но все сложилось по-другому. Я ненадолго зашла навестить Яна и вернулась около половины первого. После этого я заметила Дика, идущего ко мне прямо через поля, и спросила его: «Что, за мной кто-нибудь пришел?»
Дик ответил: «Гер вернулся!»
Это, конечно же, было очень неожиданно. Выпив на скорую руку чашечку кофе, я пошла повидать Сини и Гера. Все были так счастливы! Мы получили уведомление в четверг, что его отправят транспортом вместе с остальными. Группа заключенных была отправлена в Делден, но позже 400 вернулись обратно. В ту ночь сбежали 17 человек, однако Гер не осмелился. После этого ничего особенного не происходило: в субботу в Девентере была объявлена воздушная тревога, а в воскресенье был день отдыха…
В понедельник утром их разбудили в половине шестого: «Одевайтесь, ребята!» Охранники ушли, и все двери были открыты… Шел дождь, поэтому он вернулся домой замерзшим и мокрым, но спокойным и счастливым. Он рассказал нам, что города Лохем, Руурло, Ворден и Энсхеде уже освобождены. Новость про Энсхеде стала для нас сюрпризом. Вечером он был еще немецким, а уже к утру стал английским. Скоро ли за ним последуют Девентер и Зютфен? Каждый день идут ожесточенные бои, и мы слышим стрельбу зенитных орудий. Ночью мы видим сполохи от боевых действий на фронте.
Суббота, 7 апреля 1945 года
Почему ожидание длится так долго и сколько нам еще придется ждать своего освобождения? Этот вопрос витает в воздухе. Фронт так близок и в то же время все еще недостижимо далек. Дни проходят, и мы продолжаем жить дальше, надеясь и тоскуя, но спокойные и полные веры.
Инге Янсен, вдова, Амстердам
Среда, 18 апреля 1945 года
Я измучена и расстроена. Возможно, кому-то и удалось добраться до Германии, но я сомневаюсь в этом. Провинция Северная Голландия будет защищаться до конца. Видела Бофтрагте[374], который уезжал на машине, значит, он недавно вернулся. Говорят, что рейхскомиссар[375] находится здесь. В Велюве есть несколько дивизий СС. Недалеко от Эмнеса была разрушена дамба, так что нас затопит. Как, черт возьми, собираются доставлять нам продукты? У меня припасен всего один килограмм мяса. Нет никаких позитивных новостей. Бельциг снова был в большой спешке. Как ужасно постоянно быть одной, я больше не могу этого выносить!
Среда, 2 мая 1945 года
Сегодня вечером было официально объявлено, что Гитлер мертв, пал среди своих солдат. Я не могу этого понять. Это ужасный шок, но его идеи продолжают жить. Вскоре после этого Геббельс покончил с собой. Геринг[376] болен, и теперь командует гросс-адмирал Дениц[377]. Похоже, идут переговоры.
После обеда я отправилась на поиски старых мистера и миссис Снайдер, и я много услышала [от них] о «Геерте». Они милые люди, мне их жаль. Этим вечером я сходила на литературное чтение Фишера. Оно было интересным, но слегка длинноватым. Люше играл на пианино. Возвращались домой под обстрелом, это было страшно.
Четверг, 3 мая 1945 года
Сегодня я очень устала. Я купила тоник у профессора Хесселя. Эллен и Фишер оба оказали мне действенную помощь. Мне стало не так грустно. Я так надеюсь, что Бельциг будет добр ко мне! Я разговаривала с ним сегодня, он проявил дружелюбие, а это идет мне на пользу. Когда Снайдер собирается возвращаться и как он намерен сделать это? Я боюсь, что, если увижу его снова, мои глаза выдадут меня. Вчера состоялось совещание рейхскомиссара, Бельцига, Бофтрагте и других с Бернардом и несколькими британскими офицерами. Англичане вели себя хорошо, принц стоял рядом, засунув руки в карманы. В настоящее время, похоже, немецкая оккупация все еще продолжается. Сегодня у меня впервые появилось ощущение, что война закончилась.
Элизабет ван Лохейзен, хозяйка бакалейной лавки, г. Эпе
Пятница, 4 мая 1945 года
Сегодня вечером я была занята глажкой белья, когда услышала, как кто-то сказал: «Наступил мир». Мы не могли в это поверить. Было половина десятого, и я поехала на велосипеде в городок. На здании мэрии уже развевался голландский флаг. Вначале людей там было немного, однако внезапно они начали стекаться со всех сторон. Члены НСД достали оружие, раздались выстрелы. В небо начали взлетать сигнальные ракеты и фейерверки. Все вокруг поздравляли меня. Все были так счастливы! Зазвонил церковный колокол, и все закричали: «Наконец-то полная капитуляция!» Собравшиеся были очень возбуждены. Мои мысли обратились к павшим солдатам. Их так много…
На самом деле мы достаточно мало видели войну. Наш городок тоже не пострадал, и сейчас все так заняты различными делами, что практически не остается времени на отдых. Капитуляция назначена на 8 часов завтра утром. Как те, кто живет на западе страны, воспримут все это? У них наконец-то появился какой-то свет в конце туннеля – надежда получить еду.
Да, сейчас есть о чем подумать. Мы находились в таком напряжении почти пять лет, это просто невероятно! К чему же были все эти страдания, все это кровопролитие? Будем ли мы свободны от войн в будущем? Я надеюсь, что Бог дарует нам это. Мы должны приложить все усилия, чтобы это было именно так.