Война, застывшая в памятиМай 1945 года – май 2022 года
Глава 26«Археология молчания»
5 мая 1945 года в восемь часов утра по всей территории Нидерландов зазвонили церковные колокола, возвещая о капитуляции Германии. Война была официально окончена. Хотя некоторые регионы были освобождены ранее, теперь страна воссоединилась и везде начались празднования. Люди выбегали на улицы в одежде королевского оранжевого цвета, размахивали национальными голландскими флагами, пели, плакали, кричали, забирались на танки союзников, чтобы поцеловать своих освободителей.
«Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя! – написал в своем дневнике тридцативосьмилетний сборщик налогов в Амстердаме. – Вот песня, которую мы поем, чтобы приветствовать Пятое воскресенье после Пасхи. Мы свободны! Мы спасены! Я держу ручку, не зная, как выразить всю радость, всю благодарность, которые я испытываю, все те чувства, которые захлестывают меня. Мы избавлены от злейшего врага, от голода, от страха перед ужасающим будущим»{314}.
Этого момента с нетерпением ожидали в течение нескольких месяцев, поскольку значительная часть юга страны была освобождена уже в конце 1944 года. К весне 1945 года союзные войска, даже в условиях продолжающихся боевых действий, начали доставлять продовольствие и гуманитарную помощь голодающему населению западных районов Нидерландов, где «Голодная зима», вызванная немецкой блокадой поставок продовольствия, привела, по оценкам, к гибели от 16 000 до 20 000 человек[378]. Некоторым было весьма трудно привыкнуть к новой реальности.
«Я ожидал, что завершение войны принесет облегчение, что мы почувствуем себя так, словно сбросили свинцовый костюм, – написал в своем дневнике Антон Франс Кенраадс, тридцатидевятилетний учитель из города Делфт. – Все обернулось по-другому. Мне трудно привыкнуть к мысли, что теперь мы действительно свободны. Каждый раз, когда я думаю о том, как много вещей, которые раньше пугали меня, теперь исчезли, мое сердце наполняется счастьем»{315}.
Те, кто поддерживал германский рейх (добровольно или же нет), теперь оказался в весьма пикантном положении. «Мы сами больше не знаем, что теперь может произойти, и невозможно представить себе большего страдания, чем терпеливое ожидание того, что с нами случится, – писал 5 мая 1945 года один голландский солдат, служивший в составе немецкого подразделения СС в Вауденберге. – В любом случае перспективы не очень радужные и число возможных вариантов ограничено… Ситуация кардинально изменилась, и наша судьба теперь находится в руках наших врагов»{316}.
К членам НСД, чью партию немедленно объявили вне закона, было проявлено мало сочувствия. Известных членов партии и других коллаборационистов хватали прямо в их собственных домах, выводили на городские площади с поднятыми над головой руками и иногда публично избивали. Женщин, имевших отношения с немцами или с сотрудниками НСД, унижали как moffenmeiden (немецких девушек) или, что еще хуже, как moffenhoeren (немецких шлюх). Их заставляли стоять на коленях, пока им брили головы.
Тем временем выжившие в концлагерях возвращались домой. 12 апреля 1945 года канадская армия открыла ворота Вестерборка, обнаружив из его жителей последних оставшихся 750 евреев. Среди них был Йозеф Вомберг, который вспоминал, что был «безумно счастлив», когда его выпустили одним из первых, «если быть точным, то 55-м по списку»{317}.
Он был одним из очень немногих необычайно удачливых евреев, выживших в Нидерландах. Только 5200 из более чем 107 000 человек, которые прошли через Вестерборк и были отправлены в центры смерти на Востоке, смогли вернуться домой живыми. Они возвращались в течение нескольких месяцев из разных частей Восточной Европы. Около 2000 человек вернулись из Берген-Бельзена, около 1500 – из Терезиенштадта, около 1150 – из Освенцима. Еще несколько сотен человек были освобождены из других концентрационных лагерей. Из Собибора вернулось всего девятнадцать выживших там.
Выжившие, многие из которых все еще находились на грани смерти, медленно возвращались к мирной жизни. Вернувшись домой в свои опустевшие дома в разрушенных городских кварталах, они обнаружили, что большинство их родственников пропало. Или же они возвращались в свои дома – и обнаруживали, что те заняты незнакомцами, которые в большинстве случаев не желали отдавать их обратно. Историки Динке Хондиус и Эвелин Ганс выяснили, что антисемитизм в Нидерландах во время войны не уменьшился, а только усилился{318}.
Выжившие евреи столкнулись с жестокостью со стороны соседей и бывших друзей, которые больше не хотели с ними общаться. Голландское правительство заняло позицию, согласно которой евреи не должны были получать «дополнительную помощь», поскольку это якобы могло бы в определенной степени подтвердить нацистскую идеологию о том, что евреи «отличаются» от других. Как убедительно обрисовал это Эвелин Ганс в своих исследованиях, такой подход являлся новой формой пассивного антисемитизма. Подобное искажение логики трансформировалось в кафкианскую бюрократическую политику послевоенного периода. Например, в Амстердаме и Гааге выжившим евреям выставлялись счета за неуплату налогов на имущество, начисленных за время их пребывания в концентрационных лагерях, что затрудняло, а иногда и делало невозможным возвращение ими своих домов.
Лица нееврейской национальности открыто жаловались на то, что возвращавшиеся евреи проявляли «жадность», добиваясь возврата ценностей и мебели, которые они оставили на хранение соседям или бывшим друзьям до момента своей депортации. Некоторые из тех, кто прятал евреев, жаловались на их «плохие манеры» или же на невозможность больше нести расходы на их содержание{319}. Когда же евреи пытались рассказать о том, что им пришлось пережить во время войны, их соседи часто говорили им: «Мы тоже страдали»{320}.
Как результат, в Нидерландах, как и по всей Европе, выжившие евреи предпочли хранить молчание.
«Мы должны были рассказать нашу историю, но пока не могли», – написала Рената Лакер, которая была освобождена Советской армией из концлагеря Берген-Бельзен 23 апреля 1945 года, провела несколько недель в лагере для перемещенных лиц близ Касселя и в июле вернулась в Амстердам{321}.
«Мы никогда по-настоящему не «вернемся», мы никогда вновь не окажемся среди «других», – написал в свою очередь Грет ван Амстел, голландский скульптор и художник, участник еврейского движения сопротивления, выживший в Освенциме{322}.
Те, кому удалось выбраться из концлагерей, выйти из подполья, вернуться к жизни на грани болезней и голода, те, кого пытали, те, у кого перед глазами стояли картины, полные ужаса, хотели, чтобы окружающие оценили их страдания. Однако кто бы стал их слушать?
«Лишь очень немногим Выжившим посчастливилось иметь слушателя непосредственно в послевоенный период, – писал Роберт Крелл, голландский еврей, который смог выжить, скрываясь, и позже стал профессором психиатрии, который лечил выживших в концлагерях и их семьи. – Пока еще не было веских оснований заслушивать рассказы Выживших»{323}.
«Веские основания» заслушивать эти рассказы появятся позже: когда станет необходимо выслушивать свидетельские показания, регистрировать доказательства, информировать будущие поколения, прививать ценности терпимости, проводить в жизнь принцип «Никогда больше!» и с последнего времени (что вызывает тревогу) противостоять отрицанию Холокоста.
Чувство молчаливой «непохожести» и горький человеческий опыт хранились запертыми в сундуке долго, очень долго. «Два десятилетия, последовавшие за войной, можно охарактеризовать как период фактического молчания о Шоа{324}, – писал историк чешского происхождения Саул Фридлендер. – В отношении репрессий и забвения наблюдался консенсус».
Выжившие часто предпочитали хранить молчание, добавил он, «поскольку очень немногим было интересно их слушать (даже в Израиле) и поскольку в любом случае их собственной главной целью была социальная интеграция и возвращение к нормальной жизни»{325}.
Тем не менее без излишней шумихи и, главное, самостоятельно несколько голландских историков начали работу по сбору свидетельских показаний. Еще в 1944 году члены исторических комиссий Центрального комитета польских евреев собрали на ранее оккупированных территориях около 7300 устных рассказов.
Моше Фейгенбаум, бывший книготорговец, выживший в подполье, распространил этот проект на лагеря для перемещенных лиц в Германии, где десятки тысяч выживших евреев были временно размещены там после войны. Работая в тесном сотрудничестве с Израэлем Капланом, документалистом, пережившим несколько концлагерей в Германии и Восточной Европе, он создал сеть из более чем пятидесяти «исторических комитетов» для сбора информации от более чем 2500 выживших. Когда они оба эмигрировали в Израиль, они собрали свидетельства и основали еще один крупный архив, который позже преобразовался в «Яд ва-Шем», израильский государственный национальный мемориал катастрофы (Холокоста) и героизма{326}.
Латвийско-американский еврейский психолог Дэвид Бодер в 1946 году решил отправиться из своего дома в Соединенных Штатах в Париж, который стал для него отправной точкой для его посещений лагерей для перемещенных лиц во Франции, Швейцарии, Италии и Германии. Он использовал для своих исследований самодельное устройство для устной записи, состоявшее из композитного материала на основе углеродных волокон и стальной проволоки. Дэвид Бодер еще не был достаточно хорошо знаком с названиями концентрационных лагерей, и ему как-то пришлось просить своих собеседнико