Поворотный момент для Эли Визеля наступил, когда он брал интервью у одного из самый почитаемых французских писателей той эпохи, Франсуа Мориака. Набожный католик, Франсуа Мориак часто упоминал имя Иисуса в интервью, и Эли Визель, который потерял свою веру в Освенциме, внезапно счел это частое упоминание невыносимым и закричал на Франсуа Мориака: «Десять лет или около того назад я видел детей, сотни еврейских детей, которые страдали больше, чем Иисус на своем кресте, но мы не говорим об этом».
Затем он вышел из комнаты. Франсуа Мориак последовал за ним, и в конечном итоге они оба вместе поплакали. «Знаешь, может быть, тебе стоит все же рассказать всем об этом», – сказал Франсуа Мориак в завершение их встречи{339}.
Свою первую книгу объемом почти в 900 страниц, озаглавленную «И мир хранил молчание» (Un die welt hot geshvign), Эли Визель написал на идише, своем родном языке (и языке европейского еврейства, который был практически полностью уничтожен вместе с говорившим на нем народом). Под фразой, вынесенной в название, он имел в виду прежде всего молчание свидетелей, которые знали многое, но предпочитали бездействовать. Впервые эта книга была опубликована в Аргентине.
Позже Эли Визель сократил это произведение до 127-страничного варианта на французском языке – La Nuit – и попытался опубликовать его при поддержке Франсуа Мориака, который оставался его близким другом и одобрил его книгу, написав предисловие к ней. Они перебирали «издателя за издателем», но безуспешно, пока в конце концов не остановились на издательстве Les Éditions de Minuit, которое выпустило книгу тиражом в 1500 экземпляров. В 1960 году после неоднократных попыток опубликовать книгу на английском языке (она была отклонена более чем пятнадцатью издательствами в США) небольшое издательство Hill & Wang наконец-таки выпустило ее под названием Night.
Генри Гринспен, психолог и драматург, получивший образование в Гарварде и Университете Брендайса и начавший неофициально опрашивать переживших Холокост, с которыми он познакомился в 1970-х годах, сказал мне, что те, кто вышел из концлагерей в 1940-х годах, вероятно, рассказывали бы больше, если бы могли найти внимательных слушателей.
«Ты просыпаешься от кошмара, ужасного кошмара и обнаруживаешь, что рядом с тобой в постели близкий тебе человек, кому ты небезразличен, и первое, что ты хочешь сделать, – это поделиться с ним этим кошмаром, – рассказал он мне. – У всех нас есть этот инстинкт. У тебя был настоящий кошмар, пережитый наяву. И у тебя был естественный инстинкт – рассказать кому-нибудь о своих чувствах»{340}.
Однако, добавил он, независимо от того, насколько велико было стремление переживших Холокост передать часть своего опыта другим, немногие из них смогли в послевоенные десятилетия найти добровольных слушателей. «Большинство переживших Холокост, которых я знал, помнят период, когда окружающие либо активно заставляли их замолчать (часто это были родственники, а иногда даже другие Выжившие), либо не проявляли к ним ровным счетом никакого интереса», – продолжал Генри Гринспен.
«Были и другие из переживших Холокост, которые говорили, что их заставили почувствовать стыд, – добавил он. – Люди опознавали Выживших в концлагерях по их фигурам, в которых проступали скелеты, спасшиеся из моря трупов. Предполагалось, что они должны были уже умереть либо скоро умереть. И если они выжили, то виноваты в этом были только они сами… Идея заключалась в том, что если ты после этого выжил, то должен был что-то для этого сделать… Поэтому их спрашивали: «А что ты сделал для того, чтобы выжить?»
Выжившие часто задавали себе один и тот же вопрос: почему я? Этот экзистенциальный вопрос породил множество послевоенных мемуаров, исследовавших саму природу человеческого существования и смысл выживания. В книге Виктора Франкла «Человек в поисках смысла» (Man’s Search for Meaning) 1946 года, которая представляет собой частично мемуары о выживании в концентрационном лагере, частично психологический трактат, предпринята попытка описать, как люди могли сохранять чувство идентичности, духовности и достоинства среди многочисленных грабежей и повальной деградации лагерной жизни.
Для Виктора Франкла единственное избавление от лагерных кошмаров заключалось в воспоминаниях о родных и близких. Чтобы укрепить свой дух и пережить лагерные мучения, он вызывал в памяти образ своей любимой жены и часто проигрывал в уме разговоры с ней или же представлял себе, что они держатся за руки. «Активизация внутренней жизни помогает заключенному найти убежище от духовной пустоты и нищеты его существования, позволяя ему совершить побег в прошлое», – писал он{341}.
Однако отрешение от окружающей обстановки и сосредоточение только на воспоминаниях о прошлом в конечном счете лишали жизнь смысла. Чтобы выжить, человек должен был верить в то, что впереди его ждет будущее, что у него имеются веские причины продолжать жить. «Горе тому, кто больше не видел смысла в своей жизни, кто больше не видел ни цели впереди, ни своего предназначения, а следовательно, и смысла продолжать жить, – объяснял Виктор Франкл. – Такого человека можно было считать потерянным»{342}. У самого Виктора Франкла было две причины продолжать жить: воображаемое воссоединение со своей женой (которая уже трагически погибла, но он в то время еще не знал об этом) и книга о психологическом воздействии на человека лагерной жизни, которую он планировал написать.
Виктор Франкл писал, что первоначально он «сочинил» свою книгу в уме, когда находился в Освенциме, потому что там он не смог раздобыть все необходимое для письма. Вначале он делал отдельные заметки для будущей книги, но потерял их в дезинфекционной камере. Он изо всех сил старался сохранить идеи, которые возникали у него, «стенографируя ключевые слова на крошечных клочках бумаги». Как он вспоминал, это помогло ему «подняться над ситуацией, над сиюминутными страданиями»{343}.
В Нидерландах одним из первых литературных описаний войны стал роман Марги Минко «Горькие травы» (Het bittere kruid), опубликованный в 1957 году. Он был основан на реальных событиях ее собственной жизни. Марга Минко, двадцатилетняя журналистка, работавшая до войны в местной газете в городе Бреда, сбежала через садовую калитку, когда полиция приехала арестовывать ее семью в Амстердаме. Ей удалось выжить, скрываясь. Ее родители, брат и сестра, а также его жена и ее муж – все они были депортированы и погибли.
В эпилоге этого произведения (он получил название «Трамвайная остановка») Марга Минко написала о своем дяде, который в послевоенные годы каждый день стоял на городской трамвайной остановке на тот случай, если его брат вернется из концлагеря, хотя Красный Крест уже сообщил ему, что тот скончался. В конце этой истории главная героиня романа, от имени которой автор ведет речь, тоже оказывается на трамвайной остановке.
«Я остановилась, чтобы посмотреть на выходящих из трамвая людей, как будто кого-то ждала, – написала она. – Кого-то со знакомым мне лицом, который бы внезапно оказался прямо передо мной. Но мне недоставало веры моего дяди. Они никогда не вернутся. Ни мой отец, ни моя мать, ни Бетти, ни Дэйв, ни Лотта – никто»{344}.
Ло де Йонг описал первые пятнадцать лет после войны как период «грандиозного сокрытия фактов» или «коллективного умолчания». Большинство исследователей сходятся во мнении, что эта эпоха завершилась с проведением в Иерусалиме в 1961 году судебного процесса над Адольфом Эйхманом. Архитектора концепции «окончательного решения еврейского вопроса» обнаружили в Аргентине и доставили самолетом в Израиль, чтобы он ответил за свои преступления против еврейского народа. В отличие от судебных преследований других нацистских лидеров на процессе Международного военного трибунала в Нюрнберге, который расследовал факты, связанные с ответственностью германского рейха за Вторую мировую войну в целом, судебный процесс над Адольфом Эйхманом, который в значительной степени опирался на документальные материалы, расследовал факты, связанные конкретно с Холокостом, и основывался на показаниях очевидцев.
Гидеон Хаузнер, руководитель стороны обвинения, заявил, что озвученные в ходе судебного процесса «устные доказательства» помогут донести абстрактную реальность шести миллионов смертей до мировой аудитории. По словам Гидеона Хаузнера, «единственным способом конкретизировать обвинения в адрес инициаторов Холокоста являлся вызов в зал суда выживших свидетелей, причем в таком количестве, насколько это могли позволить рамки судебного разбирательства, и изложение каждым из них хотя бы крошечного фрагмента того, что он видел и пережил».
Как выразился Гидеон Хаузнер, в общей сложности 118 рассказов из уст очевидцев, изложенных в основном в хронологическом порядке, смогут «наложить на фантом измерение реальности»{345}. На свидетельскую трибуну выходили один за другим люди, пережившие Холокост, чтобы рассказать о процессе геноцида, от транспортировки заключенных до их гибели в крематории. Этот судебный процесс стал для многих, как в Израиле, так и за его пределами, первым подробным отчетом о Холокосте. Это нарушило практику умолчания, взорвало тишину, и весь мир стал прислушиваться к фактам, которые прозвучали в Иерусалиме.
Историк Сара Горовиц отмечала, что, как только Гидеон Хаузер использовал воспоминания Выживших в качестве «устных свидетельств» (то есть в качестве официальных материалов), эти воспоминания (трансформировавшиеся в «свидетельства») стали восприниматься более серьезно и в контексте написания истории. Рассказы переживших Холокост, писала она, ранее «считались слишком субъективными, подверженными ошибкам и слишком ограниченными, чтобы быть полезными для практических исследований, а в юридическом контексте их воспринимали ненадежными в качестве доказательств»