венная, районная. Думала ли я тогда, могла ли хотя бы представить, что автора этой книги я увижу, узнаю и через какое-то время стану его женой. А начиналось все так.
Окончив в 1967 году институт культуры, я начала работать в профсоюзной библиотеке завода электровакуумных приборов. Там я занималась читательскими конференциями и организацией встреч с литераторами и актерами. Вспоминаю, как в семидесятых годах я приехала в бюро пропаганды Союза писателей СССР. Там тогда работала милейшая Ирина Александровна Медведовская, вдова поэта Ойслендера. Появлялась я там примерно раз в месяц для организации встреч писателей с моими читателями. И вот в один из моих приездов туда я услышала фамилию Паперный. Я спросила у Ирины Александровны: «Неужели Паперный выступает для простого народа?» Она наклонилась и прошептала мне на ухо: «Нету денег». Так, чтобы улучшить свое материальное положение, к моим читателям примерно раз в месяц стал приезжать Зиновий Паперный. За время моей двадцатилетней работы у нас выступали пародист Александр Иванов, историк Натан Яковлевич Эйдельман, театровед Наталья Анатольевна Крымова, Владимир Высоцкий, Александр Ширвиндт и много других интереснейших людей.
Я хочу привести отрывок из стихотворения «Кантата на 18 августа 1989 года», написанного на день моего рождения, в котором как раз описывается наше знакомство:
Возьму я в руки балалайку,
Спою про нашу молодайку,
Спою совсем не для блезиру
Про нашу фирменную Фиру!
Часть первая – как было дело.
Не в городе Горьком,
Где ясные зорьки –
В татарском селе, что зовется Нурлат,
Родилась красотка,
И скажем нечетко –
Лет тридцать, а может, и сорок назад.
Жила, словно птичка,
Нурлатка-москвичка,
На крупном заводе культуру вела.
И не холостого,
И не молодого
За ручку на лекцию вдруг повела…
Таких очень дорогих для меня стихов-посвящений есть немало. Есть книга Зиновия Паперного «Музыка играет так весело» (фельетоны, пародии, дружеские послания), вышедшая в издательстве «Советский писатель» в 1990 году, где в главе «Именины сердца» дружеские послания в стихах и прозе Лиле Брик, Андрею Вознесенскому, Корнею Чуковскому, Григорию Горину, Аркадию Райкину, Леониду Утесову и еще многим гениальным людям.
Почти всегда, заканчивая какую-то работу, он читал ее мне до того, как отдать в издательство, и мне кажется, что он ценил мое мнение.
Для меня все, что он писал, было гениально, и я, прочитав какую-то его работу, сказала: «Ты гений». На что он ответил: «Я не гений, гений – Чехов».
Я думаю, что из всех человеческих качеств главным является доброта. Так вот, доброты у него было предостаточно. Когда он приезжал на встречу с читателями, до места выступления надо было минут пятнадцать идти. За это время З. С. успевал мне рассказать о своих впечатлениях от последних театральных постановок, фильмов, прочитанных книг. Как-то он предложил мне помочь попасть на какой-то литературный вечер или спектакль. У меня сохранилась маленькая записка от него: «Дорогая Фира! Уходя от вас в командировку, оставляю вам два билета в ЦДЛ».
Зяма, Фира и Боря Паперные, 1983. Архив семьи Паперных
Вспоминаю, как к нам на выступление приехала театровед Наталья Анатольевна Крымова, жена Анатолия Эфроса. Она приехала из переделкинского дома творчества, где тогда жила и работала. Она назвала несколько имен писателей, которые в тот момент жили там. Среди них был и Паперный. Я попросила передать ему привет. Думала ли я тогда, что этот привет и станет началом наших отношений. Через два дня мне позвонил З. С. и предложил приехать в Переделкино, сходить на кладбище, где похоронены Корней Чуковский, Борис Пастернак.
Отдельно хочется сказать, как он любил родных и близких ему людей. Он ценил и даже боготворил Анну Самойловну Берзер, гениального редактора, которую знал со времен их учебы в ИФЛИ. З. С. многие годы работал в ИМЛИ с Олегом Петровичем Смолой, который занимался творчеством Блока, Маяковского и других поэтов. Он очень любил Олега и его семью. З. С. как-то сказал ему: «Почему ты не вступаешь в Союз писателей? Меня просят помочь столько людей, имен которых я даже не слышал. Я дам тебе рекомендацию». Сам Олег, будучи очень скромным человеком, никогда его об этом не просил.
Ну и, конечно, для меня он был готов сделать все, – впрочем, как и я для него.
Я помню, как Лидия Борисовна Либединская в сборнике воспоминаний о Михаиле Светлове писала о его отношении к быту, о том, что он не замечал еду, которую ест, одежду, которую носит. Все это с уверенностью можно сказать и о Паперном. Когда мы уже были женаты, мне очень хотелось его приодеть, и со временем это даже стало ему нравиться. Когда в институте, где он работал, ему сказали, как он элегантно одет, он ответил: «Это все жена».
На самом деле он хотел, чтобы я больше покупала для себя, и очень этому способствовал. Он любил говорить, что для женщины платье – это настроение.
А сколько встреч с удивительными людьми подарил мне З. С. Это и Леонид Утесов, и Аркадий Райкин, и Майя Плисецкая, и Родион Щедрин, и Лидия Либединская, с которой мы очень дружили много лет.
Вспоминаю один приезд к Утесову. Мы ужинали у него, разговаривали. Там тогда была и его дочь Эдит. Я себя плохо почувствовала, но не хотела об этом говорить, было неудобно. Все обошлось. Спустя какое-то время родился наш сын Борис, а Эдит сказала: «Папа, я же тебе говорила, что Фира беременна».
Хочу несколько слов сказать об имени нашего сына. Я знала, как Зяма мечтает назвать сына Борей в память о брате-близнеце Борисе, погибшем на войне в 1942 году, брате, которого он очень любил. Как я была рада, когда родился мальчик и осуществилась эта его мечта!
У З. С., как у многих творческих людей, бывали и депрессивные настроения, состояния. Но в его жизни было много безоблачных и счастливых дней. Одним из таких моментов можно считать нашу с ним поездку в США в 1990 году. С благодарностью Вадику, старшему сыну З. С., который с 1980 года жил в Лос-Анджелесе, вспоминаю, как он пригласил нас приехать к нему. Он организовал несколько выступлений З. С. в американских университетах и юмористический вечер. Помню, как Зяма был рад. В тот период у Вадика было много работы, маленькая дочка Танечка. Я взяла на себя какие-то бытовые, хозяйственные вопросы, и мы очень мило и дружно провели полтора месяца.
Сергей Юрский, Екатерина Гердт, Зяма и Фира, 1980-е. Архив Э. Паперной
При всей своей любви к литературному труду, он много выступал в таких местах, как Дом актера, Дом литераторов, Дом ученых, принимал участие в передаче «Вокруг смеха» и всегда очень радовался возможности выступить.
Размышляя о том, можно ли считать З. С. счастливым человеком, думаю – несомненно, хотя бы потому, что всю свою жизнь он занимался делом, которое очень любил.
О Зяме я могу думать и говорить бесконечно. Может, это звучит пафосно, но он, можно сказать, главный человек моей жизни.
Я верю, что с физическим уходом человека не умирает его душа. Остаются его книги, выступления, и пока живы родные и близкие ему люди – и он жив. К счастью, у Зямы остались дети, внуки, а теперь и правнуки.
А я только могу благодарить Бога, судьбу и дело, которым я занималась, за то, что подарили мне счастье быть с таким необыкновенным человеком.
Друзья и коллеги
Ираклий Андроников, Сергей Смирнов, Булат Окуджава, Зиновий Паперный, 1970-е. Архив Э. Паперной
Мариэтта Чудакова в своем рабочем кабинете, 2008. Фото В. Паперного
Мариэтта ЧудаковаСмех вместо слез
…Не в шитье была там сила.
Есть человеческие качества, не зависящие от времени и места, уготованного для их носителя, – просто в одном времени и месте они встречаются реже и выглядят, может быть, экзотичнее, чем в других. То время, в которое прошла большая часть жизни Зиновия Самойловича Паперного, которое формировало его, уминая одни свойства личности и выдвигая другие, не располагало к сохранению у сильного пола мужских качеств характера. Представление о мужском поведении размывалось, а к началу 1970-х годов почти вовсе размылось. Люди литературной и окололитературной среды приобрели привычку показывать большим пальцем куда-то за свое плечо или вверх, в потолок, где располагалась инстанция, ответственная за их поступки. Зиновий Самойлович как-то очень естественно продолжал оставаться образцом повседневно-мужского поведения. Стопроцентная надежность, готовность в любой момент принять на себя полноту ответственности – вот что позволяло чувствовать себя рядом с ним и в совместных профессиональных делах, и в байдарочном походе как с человеком, на которого можно положиться. Ощущение, ничем, решительно ничем не заменимое.
У него было органическое чувство достоинства. Когда профессиональная жизнь того оставшегося в ушедшей исторической эпохе персонажа, который назывался «советский литератор», ежечасно зависела от множества мелких и крупных функционеров партии, в их руках в почти буквальном смысле находилась – а Паперный и был в первую очередь литератором, литературным работником, – когда унижение было разлито, кажется, в самом воздухе времени, – нельзя было представить людям, знавшим его, чтобы он позволил унизить себя кому бы то ни было, чтобы он стерпел чье-то хамство. Его реакция в этом случае опережала мысль о самосохранении или благосостоянии (а от степени выдержки оно в те поры в немалой степени и зависело). Подумаешь, скажут, невидаль – не терпел хамства! Не скажите.
Мариэтта Чудакова, Зиновий Паперный и Александр Чудаков в байдарочном походе по рекам Средней Карелии, август 1971. Фото В. Паперного
Он умел и любил уважать и любить достойных любви и уважения. Редкое качество в литературно-филологической среде 1960–1980-х годов.