Даже моего представления о З. С. достаточно, чтобы предположить: его нередко одолевали сомнения и безрадостные мысли глобального характера. Чехов органически родствен его натуре. И я не ошибусь, если слова одного чеховского персонажа припишу З. С.: «Счастья нет и не должно его быть, а если в жизни есть смысл и цель, то смысл этот и цель вовсе не в нашем счастье, а в чем-то более разумном и великом».
А тому, что З. С. не попал на охоту, я особенно рад. Нет ничего более нелепого, чем Паперный на охоте.
По отношению к Зиновию Самойловичу мне трудно быть объективным. Да я и не хочу быть объективным. Это мое представление о личности и судьбе замечательного человека – с его нетвердой походкой, «несобранностью», рассеянностью, со всей его сущностью. Что я знаю хорошо, так это то, что многие и любили, и уважали его, восхищались его талантом. Мне даже неловко говорить о том, как много он делал для меня: писал обо мне, вступался в Союзе писателей, оппонировал на защите докторской диссертации, открыто поддерживал в моих выступлениях в ИМЛИ в период перестройки. Чуть было не написал заявление об уходе из Института, когда я бежал оттуда по идеологическим соображениям («Олег, как ты думаешь, может, мне тоже написать заявление об уходе?»).
Дал ли я что-нибудь З. С.? Да по существу ничего. Кроме своей привязанности и любви к нему.
В начале 1990-х З. С. с Фирой гостил у сына в Америке. Вернувшись, он подарил мне художественный плакат, посвященный Международной конференции по русскому авангарду, работы Владимира Паперного. Не знаю, входило ли это в авторский замысел, но мне кажется, что на плакате нашло отражение общее для русского авангарда устремление к тому, что Малевич называл «супрематическим всеединством».
Стоящая на берегу океана девочка, как сказал мне «по секрету» З. С., – это его внучка Таня. Я вгляделся в ее фигуру: статью, осанкой это же сам Зиновий Самойлович! Он только улыбнулся, когда я ему сказал об этом.
Спустя тридцать лет я снова смотрю на этот плакат, на фигуру девочки и вновь как будто вживую вижу Зиновия Самойловича с той его улыбкой.
Лия Розенблюм (1939-2011). Архив семьи Паперных
Лия РозенблюмКниги имеют свою судьбу[11]
Паперный был человеком многогранно талантливым. Подобно тому как существует абсолютный слух, он обладал абсолютным чувством юмора. Он шутил, как дышал, – легко и свободно. Юмор Паперного – явление художественное. Его фельетоны, пародии, дружеские послания в прозе и стихах долго существовали разрозненно. Иногда звучавшие с эстрады, известные лишь узкому кругу, они редко попадали в печать. В самом конце 1940-х годов сотрудниками «Литературной газеты», где тогда работал Зиновий Самойлович, был создан замечательный юмористический «Ансамбль верстки и правки имени первопечатника Ивана Федорова», основным автором и «худруком» которого был З. Паперный. Теперь даже трудно представить себе, какой отдушиной в ту жестокую и глухую пору были редкие публичные выступления «Ансамбля».
Лишь в 1990 году вышел большой сборник фельетонов, пародий и рассказов З. Паперного «Музыка играет так весело…». Заглавие – чеховское, оно взято из финала пьесы «Три сестры», и вот как автор разъяснял его смысл: «Позади беды и утраты, впереди – новые испытания, но “Музыка играет так весело…” Вынося эти слова в заглавие, мы думали о том, что есть в жизни веселого, смешного. Музыка смеха сопровождает человека всю жизнь: и когда ему легко, и когда тяжело. Конечно, жизнь – не шутка, но шутка – это жизнь».
Паперный открыл сборник своеобразным «руководством» «В помощь смеющимся. (Опыт почти научного пособия по смеховедению)». Этот «Опыт» был написан давно, 23 апреля 1969 года на своем юбилейном вечере в переполненном большом зале Центрального дома литераторов, где его приветствовали Б. Окуджава, А. Райкин, Л. Утесов, И. Андроников, Паперный прочел основные «тезисы». Особенно запомнились «Итоги по смеху»: «Некоторые думают, что смех помогает нам жить и работать. Это они путают смех с песней, которая, действительно, “нам строить и жить помогает”. Смех же помогает нам не жить и работать, а выжить, несмотря на все то, что мешает нам работать и жить. Таким образом, мы приходим к формуле смеха, к его жизнеутверждающему девизу: – Да здравствует все то, благодаря чему мы несмотря ни на что!»
В этой замечательной «формуле», где ничего не названо и все сказано, действительно, есть жизнеутверждающий (или, как выражался Зиновий Самойлович, «духоподъемный») смысл.
В книге юмористических произведений З. Паперного Чехов появляется не только как драматург, давший ей заглавие. Эстетические принципы Чехова, весь его духовный облик столь значительны для автора, что он постоянно мысленно обращается к нему. Так, критикуя усложненно-выспренний язык некоторых литературоведческих сочинений, где главным критерием качества выступает мировоззрение, З. Паперный вспоминает о письме Чехова одному из корреспондентов: «Что касается пантеизма, о котором Вы написали мне несколько хороших слов, то на это я Вам вот что скажу: выше лба глаза не растут, каждый пишет, как умеет. Рад бы в рай, да сил нет. Если бы качество литературной работы вполне зависело лишь от доброй воли автора, то верьте, мы считали бы хороших писателей десятками и сотнями. Дело не в пантеизме, а в размерах дарования».
Неожиданно и вместе с тем естественно мысль о Чехове появляется в рассказе «История одной пародии», где речь идет о пародии Паперного на роман В. Кочетова «Чего же ты хочешь?», об исключении его из партии, о благодарности тем людям, которые его защищали: «И еще одного человека я хотел бы назвать – Антона Павловича Чехова. Помню, после очередного обсуждения моего дела о пародии в МГК я пошел в Отдел рукописей Библиотеки имени Ленина. Я уже задумал тогда новую работу “Записные книжки Чехова”, хотя в ту пору шансы напечатать ее были весьма невелики. Стал читать и перечитывать чеховские “книжки”, записи, наброски, увлекся, забылся, начал сопоставлять заметки, и мое персональное дело стало тихо отчаливать от меня… Чехов, автор записных книжек, художник, словно врач, оказывал мне неотложную помощь» («Музыка играет так весело…», М., 1990, с. 116).
Любовь к Чехову как писателю особенно ему близкому зародилась у Паперного еще в детстве. В книге «Стрелка искусства» он вспоминает, как отец – учитель-словесник читал двум мальчикам-близнецам – ему и брату Борису – рассказ «Дама с собачкой», как воодушевлялся отец, и от волнения на глаза набегали слезы. Борис Паперный погиб на Великой Отечественной войне, и его памяти посвящена книга «Записные книжки Чехова».
В Московском институте философии, литературы, истории (знаменитом ИФЛИ довоенных лет), где училось много впоследствии прославленных писателей и ученых-филологов, Зиновий Паперный был известен и любим. Его мемуарный очерк об учителях был напечатан в самом начале недавно вышедшего большого сборника воспоминаний «В том далеком ИФЛИ»[12].
И студент ИФЛИ, и потом – аспирант МГУ, Паперный верен Чехову. Его кандидатская диссертация «Творчество Чехова третьего периода» стала открытием в чеховедении, однако это не помешало ему с тем же непобедимым паперновским юмором писать о своей увлеченности темой: «Все, что было за рамками темы, перестало меня интересовать. Жизнь сосредоточилась только на третьем периоде. Все, начиная с общефилософских категорий и кончая уличными происшествиями, воспринималось с одной точки зрения: какое это имеет отношение к творчеству Чехова третьего периода?» («Я читаю лекцию о Чехове» – «Музыка…», с. 187). Мы ловим себя на мысли, что, не будь здесь иронии, автор никогда не был бы так близок к Чехову, как в действительности был. Но при этом он настойчиво предостерегал пишущих о Чехове от иллюзии об особенной близости его нашему времени: получается такая сверхблизость с писателем, что невольно вспоминается насмешливая чеховская запись: «Барышня пишет: “Мы будем жить невыносимо близко от вас”». «Невыносимой близости» с великими писателями Паперный не терпел.
Он писал о многом: о поэзии и прозе, театре и кино. Ему принадлежат книги о Маяковском и Светлове, получившие заслуженное признание. Но именно исследования о Чехове становились главными вехами его пути.
Чехов – тема неисчерпаемая, о чем свидетельствует огромное влияние чеховской прозы и драматургии на русскую и мировую литературу в ХХ веке. Паперный изучал это влияние не только там, где заметно сходство тем и мотивов, но и на глубине идейных и эстетических связей писателей. Так, свою большую работу «Блок и Чехов», напечатанную в томе «Литературного наследства» «Александр Блок. Новые материалы и исследования» (книга 4), он начинает с характеристики резких отличий поэта-символиста от прозаика-реалиста, а затем обнаруживает глубинную близость между ними. В статье «Душа писателя» (1909) Блок говорил о «дуновении души народной, не отдельной души, а именно – коллективной души», услышать которую – самое главное для художника. «Всеобщая душа, – цитирует Блока Паперный, – так же действенна и так же заявит о себе, когда понадобится, как всегда. Никакая общественная усталость не уничтожает этого верховного и векового закона. И, значит, приходится думать, что писатели недостойны услышать ее дуновение. Последним слышавшим был, кажется, Чехов». Именно такое восприятие Чехова отозвалось в известном признании Блока, сделанном в том же году в письме к матери под впечатлением спектакля «Три сестры» в Художественном театре: «Чехова принял всего, как он есть, в пантеон своей души».
Как, какими путями творчество Чехова вошло в пантеон культуры народов мира, на обширном документальном материале показано в томе «Литературного наследства» «Чехов и мировая литература», одним из составителей и редакторов которого был З. С. Паперный.
Сохранились тезисы доклада Паперного о новых перспективах изучения Чехова (1976). Здесь он как старейший и многоопытный исследователь Чехова говорит об актуальных задачах изучения писателя, но мысли о той книге, которая сегодня лежит перед нами, там еще нет. Этот замысел, по-видимому, возник позднее. В нем осуществилось намерение создать целостный образ Чехова – человека и художника. И ключ к этой целостности – любовь