Потом в моей судьбе случился поворот – я был принят в группу, готовившую в Институте мировой литературы академическое собрание Чехова, и стал встречаться и общаться с З. С. на заседаниях группы. Та чеховская группа была неслабой – лучшие текстологи, литературоведы, опытные и только начинающие. Паперный был участником общей работы, но всегда вносил в обсуждения, в споры свою ноту, и его суждения и просто реплики делали из ученых заседаний не протокольную последовательность выступлений, а живое и осмысленное общение. Это была поистине чеховская нота. Паперный, до того принудительно вытесненный из других близких ему сфер, именно в чеховской группе нашел нечто себе родное и там реализовал многие из своих талантов.
Прекрасно осознавая богатство своих даров, он был внимателен к тем, кто попадал в поле его зрения. Храню его записку: «Дорогой Владимир Борисович, Ваш доклад меня очень порадовал. Спасибо. Подробности – устно. З. Паперный». (Это – 76-й год; он в ИМЛИ слушал мой доклад «Чехов и мифология нового времени».) Охотно откликнулся он и на просьбу стать официальным оппонентом по моей диссертации. Но такими же, я знаю, ободряющими были его напутствия тем, кто начинал и в других близких ему областях.
Для тех, кто занимается Чеховым, любит Чехова, несомненно, что книга Паперного «Вопреки всем правилам… (Пьесы и водевили Чехова)» и поныне остается непревзойденным на русском языке анализом чеховской драматургии. Его книга «Записные книжки Чехова» – единственная фундаментальная работа о самом, может быть, загадочном жанре чеховской прозы. А книга «“Тайна сия…” Любовь у Чехова» стала смелой и удивительно деликатной попыткой проникновения в самые сложные сферы жизни и творчества любимого писателя. Углубление в чеховские тайны, начиная с первой книги 54-го года, продолжалось у него всю жизнь. Исповедальным и прощальным кажется мне его последнее выступление на чеховском симпозиуме в Баденвейлере: «Между небом и землей…».
Была эта культовая (говоря сегодняшним языком) фигура человеком земным, погруженным в обыденные интересы и заботы. Идем с ним в начале 80-х по рынку в Ялте: разгар так называемой «продовольственной программы» – и абсолютно пустые прилавки.
– А было ведь время, – горько вспоминает З. С., – когда здесь можно было купить все; куда же все подевалось?
И, по контрасту, лет через десять в Париже, во время чеховской конференции, возвращаемся по вечерней улочке (в посольском магазине он купил для сына дефицитный тогда у нас портативный магнитофон). В мясной лавке выставлены напоказ груды разнообразной продукции; для человека, приехавшего из полуголодной тогда Москвы, зрелище почти загадочное.
– А интересно, – задается вопросом З. С., – куда потом это все девается, если покупателей почти не видно?
Он проходил вместе со страной через все перипетии и повороты, выпадавшие во второй половине минувшего столетия. Но преломлялось в нем все происходившее совершенно по-особенному.
Как чеховед и вообще литературовед я могу как-то анализировать написанные им книги. Но что остается для меня совсем запредельным – это его несравненное чувство юмора, талант подлинного остроумия. Пародии, эпиграммы, анекдоты, просто хохмы и реплики Паперного, плоды его божьего дара, расцвечивали и украшали серое течение жизни. Чеховедам везло особенно: нередко на наших конференциях, будь то в Мелихове, Липецке, Таганроге, Ялте, по завершении заседаний проходило, как бонус, сольное выступление З. С. с вольной программой неформальных высказываний. Продолжалось это не один час, своим артистическим, юмористическим даром он делился щедро, и в этом тоже можно было почувствовать чеховское начало.
У меня хранится книга «323 эпиграммы» (Париж, 1988) с двумя надписями: «Дорогому Владимиру Борисовичу Катаеву дружески. Е. Эткинд» и рядом – «Маргиналии – мои. З. Паперный». Ефим Григорьевич Эткинд собрал и издал в Париже в конце 1980-х три с лишним сотни эпиграмм, которые у нас в Союзе никогда не печатались, в лучшем случае где-то промелькнули, хотя изустно нередко получали широкое распространение. Названия некоторых разделов – «Эпиграммы метафизические», «Просто шутки», «Политическая жизнь», «Эпиграммы фривольные», «На некоторых охранителей», «На некоторых критиков», «Эпиграммы нелитературные» и т. д. Зиновия Самойловича, которому я показал книгу, она живо заинтересовала, и на ее страницах он надписал в ряде случаев поправки, уточнения к комментариям Эткинда.
Конечно, в этом собрании самых остроумных эпиграмм советской эпохи (среди их авторов Маяковский, Луначарский, Маршак, Твардовский, Симонов, М. Светлов, А. Безыменский, А. Раскин и многие другие) есть эпиграммы, принадлежащие самому Паперному. И он предстает как один из классиков жанра.
В одних случаях автор назван верно – например, под № 130 эпиграмма на ИМЛИйских персонажей Дымшица и Старикова. В другом случае (№ 174) З. С. указывает на свое авторство и при этом исправляет напечатанный текст эпиграммы (на Е. Ф. Книпович). Паперный (а не М. Исаковский) – автор эпиграммы № 270:
Известный критик Озеров
Рожден от двух бульдозеров:
Там, где перо его пройдет,
Там ни былинки не растет.
Приобрела поистине фольклорный характер эпиграмма на Мариэтту Шагинян – но авторство принадлежит З. С., и он исправляет неточно передаваемый текст (№ 153):
М. Шагинян умом богата,
Ее идей не перечесть.
Все говорят – ума палата,
Ума палата – номер шесть…
К своей эпиграмме № 320 (1962):
Я просила милого:
– Пойди убей Ермилова!
Он сказал: – Пойди, убей!
А что скажет Аджубей? –
и к комментарию Эткинда: «Аджубей А. И. – журналист, был зятем Хрущева и, в годы его правления, главным редактором правительственной газеты “Известия”» – З. С. добавляет: «где появилась подлая статья Ермилова против Эренбурга».
Среди «маргиналий» Паперного в этой книге – указания на авторство ряда эпиграмм Эмиля Кроткого, А. М. Арго, Юрия Благова, Никиты Разговорова, А. Раскина, Евг. Долматовского. Для будущего историка жанра советской эпиграммы эти указания бесценны. К тому же в моем экземпляре книги к 323 записям, собранным составителем, З. С. добавил от руки запись нескольких эпиграмм, бывших на слуху в начале 90-х.
«Человек, похожий на самого себя» – так назвал З. С. свою книгу о близком ему поэте Михаиле Светлове. Таким, не похожим ни на кого иного, остается в памяти и сам Зяма – писатель, артист, ученый, человек Зиновий Самойлович Паперный.
Владимир Карасев (1934–2009) и Татьяна Муштакова, 1995. Архив Т. Муштаковой
Татьяна Муштакова«С изданием новым спешу к Карасевым…»
А далее, после запятой, следовало:
как будто боюсь опоздать.
И хочется вроде
мне Тане = Володе
поласковей слово сказать…
Привет Трикасюльке!
Таков автограф на книге Зиновия Самойловича Паперного «Стрелка искусства» о страстно любимом им Антоне Павловиче Чехове. Издательство «Современник». Одна из первых книг, подаренных всей нашей семье знаменитым литератором, художественным критиком, тончайшим исследователем Чехова, Блока, Маяковского. А познакомились мы годом раньше, чему помогли наши дети. Тамара (по прозвищу Трикасюлина) и сын Паперных – Боря. Дело было в Малеевке, под Москвой, в Доме творчества писателей. Обстоятельства нашего знакомства с четой Фиры и Зиновия Самойловича были настолько смешными и неожиданными, что всего не расскажешь! Стали дружить, как говорили прежде, домами. Ибо замечательно, легко и просто складывались наши отношения. И не случайно «Тане = Володе». Здесь знак равенства значит многое. Мы были благодарны за этот знак. Потом были и другие автографы. Искренние, особенные. Стихи на дни рождения, подаренные нам и написанные вместе с сыном Борей. На издании книжечки «Птичка голосиста» «Библиотеки Крокодила»: «Дарю Вам эту птичку на Фирин день рождения!» Скучаем без нашего дорогого друга, блистательного, остроумнейшего! Без его редкого человеческого таланта. Без дружного общего хохота в застольях и на отдыхе, в Пицунде, когда, гуляя, слушали потрясающие, неизвестные, подлинные архивные истории о писателях. Счастливые времена! Все наши друзья – драматурги, актеры, режиссеры с благодарностью вспоминают Зиновия Самойловича.
О сатирике Зиновии Паперном я знала давно, мои педагоги в ЛГИТМиКе (теперь санкт-петербургский Российский государственный институт сценических искусств) вспоминали знаменитый ансамбль «Верстки и правки», который был известен в творческих кругах с начала пятидесятых годов. Тексты писал для этих выступлений, оказывается, сам Зиновий Самойлович, тогда известный молодой литературовед. Я слушала в студенческие годы, в середине шестидесятых, его выступления в ленинградском Доме актера о встречах с самыми разными людьми. Он блестяще имитировал Константина Симонова, когда передавал свой уморительный рассказ очевидца о посещении редакции «Литературной газеты» Назымом Хикметом. Вообще, смею утверждать – вслед за Ираклием Андрониковым, рассказчиком с безусловным актерским даром, – Зиновий Паперный словно продолжил этот жанр, но уже в ином времени и о других действующих лицах. Кого он только не показывал, с блеском и артистичностью. Позже я действительно училась на его исследованиях по драматургии Чехова. Неоднократно цитировала их в своих курсовых работах по театральной критике и семинарах по истории театра. Не могу до сих пор называть Зиновия Самойловича по имени. Это невозможно для меня. Потому что Учитель. Мой муж, драматург, сценарист из «Арбузовской студии» Володя Карасев (1934–2009), обращался к нему ласково, дружески, доверительно: Зямочка. Их взаимная привязанность была очевидна. И никаких этических расхождений!
Кстати, его строгую, намеренно со