Леонида Ивановича много критиковали, несправедливо обвиняя во всякого рода идеологических ошибках и вывихах. Ко всему этому Тимофеев относился необычайно спокойно – будто речь не о нем. Вообще Леонид Иванович – самый спокойный из всех наших учителей. Что помогало ему не выходить из душевного равновесия? Может быть, юмор.
Один аспирант говорил ему:
– Вы знаете, комиссия прочитала мои литературоведческие работы и засчитала спецэкзамены по всем предметам – кроме марксизма-ленинизма.
– Очевидно, этого они и не нашли?
Абрам Александрович Белкин читал курс русской литературы второй половины XIX века. Главная черта его как лектора – стремление увлечь слушателей, вернее – вовлечь их в общую с преподавателем работу мысли. Ему мало было нарисовать картину, очертить состояние литературы такого-то момента, воссоздать то или иное произведение. Все время звучали вопросы: почему? отчего? для чего? и т. д.
И экзамены он строил не по принципу: вопрос – ответ (как у Аванесова), но прежде всего как беседу, спор, диспут. Он все время провоцировал экзаменуемого на активное размышление, на отстаивание своей точки зрения. Белкину не хватало последовательности, основательности, но он изо всех сил подталкивал студента к самостоятельному размышлению.
Из преподавателей по западной литературе хочется прежде всего упомянуть Сергея Ивановича Радцига, читавшего курс литературы античной – древнегреческой и древнеримской. Как я уже говорил, наши учителя в большинстве своем были буквально филологами, литературолюбами. Но и на таком фоне Сергей Иванович выделялся преданной любовью к своему предмету, подлинным энтузиазмом. Он так глубоко проникся, пропитался античным духом, что самая речь его, казалось, была переводом с латинского. «Влияние Плавта имеем с вами мы тут!» – восклицал он, и эта патетическая инверсия заражала нас своей необычностью.
Переносясь в другую эпоху, вспоминаю, как сравнительно недавно в клубе МГУ на углу улицы Герцена и проспекта Маркса состоялась встреча бывших ифлийцев и студентов университета. Радцига встретили громом аплодисментов. Слушали внимательно, однако он говорил очень долго. В зале начались разговоры, шепот, шушуканье. Наконец, он сказал:
– В заключение хочу вспомнить тех, кого сегодня с нами нет…
Сразу же воцарилась приличествующая моменту тишина. Сергей Иванович стал называть тех, кто от нас ушел. И вдруг говорит:
– Петерсов…
Все страшно удивились, в зале возник недоуменный шум: Петерсов лежал в больнице, но его нельзя было называть «за упокой». Получалось нечто вроде чеховского рассказа «Канитель». Радциг понял свою ошибку и вышел из затруднительного положения так – он сокрушенно развел руками и добавил: «Который, правда, еще жив».
Но вернемся к довоенным годам. Сергей Иванович настолько был погружен в свой любимый предмет, что самое это слово «предмет» кажется слишком прозаическим. Радциг как будто не замечал современности, он словно жил тогда, до рождения Христова.
Когда началась война, я встретил Радцига, взволнованно беседовавшего с одним латинистом. Донеслось восклицание Сергея Ивановича: «Вероломное нападение!»
Ну, думаю, и Сергей Иванович услышал голос современности. Но я ошибся. Он обсуждал вторжение Филиппа Македонского на Балканский полуостров – в IV веке до нашей эры.
Запомнились лекции Леонида Ефимовича Пинского. В отличие от Белкина, он ни на что не «провоцировал», а рассуждал сам. Его лекцию можно было или внимательно слушать от начала и до конца, или не слушать вовсе. Потому что каждая имела свой внутренний «сюжет», который постепенно и последовательно развивался.
Я вовсе не хочу сказать, что в ИФЛИ преподавали литературу одни только мастера этого дела. Вспоминаются, например, лекции Гагарина по философии. Студенты их записывали, стараясь пополнить копилку колоритных курьезов. У Гагарина был орден, полученный, как говорили, за коллективизацию. Как его «прибило» к философскому берегу – сказать трудно. Но уровень его лекций был не ифлийский, скорее – дошкольный. Кто-то сочинил частушку:
Не хочу я чаю пить,
Не хочу я кофию,
Я к Гагарину пойду
Слушать философию.
В те годы был издан указ: за опоздание больше чем на двадцать минут снимать с работы. Однажды мы пришли на лекцию по философии, а Гагарина нет. Тут же все начали мечтать: он опоздает больше чем на двадцать минут и его уволят. В деканате подтвердили: если на столько опоздает – так и будет. Все уставились на циферблаты. Считают минуты: шестнадцать, семнадцать… Еще немного и… Однако на девятнадцатой минуте, красный, взъерошенный, запыхавшийся, вбежал Гагарин… Кто-то горестно воскликнул: «Незваный гость хуже Гагарина».
Но это, конечно, исключение. Правилом для нас были такие лекторы, как Гудзий, Винокур, Радциг. Они были для нас не только преподаватели, не просто давали знания – они учили любви к литературе. Без нее, без этой любви, духовной и душевной приверженности, филология теряет свой первый корень «фило». Остается одна только логия, та сухомятка, которая и сегодня так активно дает о себе знать.
Наше окончание ИФЛИ совпало с началом Великой Отечественной войны. Я свой последний экзамен по русской литературе XIX века сдавал 25 июня 1941 года, в четвертый день войны. Моими экзаменаторами были Н. К. Гудзий, А. А. Белкин. Я сдавал так называемый «спецвопрос» – так именовалось сочинение на избранную тему. Моим «спецвопросом» был Чехов, я должен был кратко доложить о содержании моего сочинения. Николай Каллиникович сердито мне сказал:
– Хватит о Чехове, я уже давно поставил вам «отлично», давайте подумаем, как развернутся военные действия.
У выпускников ИФЛИ сложились разные судьбы. Одни не вернулись с фронта, другие оказались в самых различных заведениях, связанных с литературой – и не только. Но когда собираются эти разные люди, их роднит одно: любовь к своему институту, живая и долгая – до конца дней – память об ифлийских наставниках, воспитателях, учителях. Вспоминаются заключительные строки стихотворения Марины Цветаевой «Отцам»:
Уходящая роса, спасибо тебе!
Тамара Жирмунская, выпуксники ИФЛИ Михаил Матусовский и Зиновий Паперный на Празднике поэзии, посвященном Александру Блоку, Шахматово, 1976. Архив семьи Паперных
Парадоксы оттепели. На обложке сцена из спектакля Калининского областного драматического театра по пьесе «Минувшие годы» Николая Погодина (советского классика и главного редактора журнала «Театр»). В этом же номере опубликована сатирическая пьеса Паперного «Геня и Сеня», в которой пародируются практически все советские пьесы
Зиновий ПаперныйГеня и Сеня
Действие происходит на сцене многих театров вчера и сегодня
Действующие лица
Тип Типыч – знатный сталевар. Дни и ночи плавит сталь. В свободное от стали время выдает уголь на-гора. Он же отстающий председатель передового колхоза «Ясный трудодень». Преклонного возраста, но еще в соку, бритый седоусый мужчина. По глазам видно, что успокоился на достигнутом и хочет выпить.
Марья Ивановна – жена Тип Типыча.
Марья Петровна – не жена Тип Типыча.
Варя – дочь рабочего класса, крестьянства и трудовой интеллигенции. Невеста сначала Сени, потом Гени, затем опять Сени.
Сеня Протончик – герой с положительным зарядом, олицетворяет собою положительное ядро.
Геня Электрончик – герой с отрицательным зарядом.
Катя – до встречи с Геней – девица.
Парткомыч – душа всего.
Явление 1
СЕНЯ лежит на диване, раздумчиво курит трубку.
ВАРЯ (входя). Сеня! Это ты? На диване? Куришь? Ой, что я хотела сказать? Всю дорогу помнила, а вот увидела тебя и забыла… Ах да! Здравствуй, Сеня.
Сеня молчит, пускает дым.
ВАРЯ. Я понимаю. Ты хочешь больше работать. Тогда поцелуй мне руку. В конце концов, это тоже работа.
Сеня ноль внимания.
ВАРЯ. Поцелуй руку, кому сказала?
Сеня молчит.
ВАРЯ (протягивая руку). Ну?
СЕНЯ (неожиданно громко). Не буду! Пойми – если я сейчас поцелую тебе руку – пьесы не будет. Я смогу поцеловать не раньше конца последнего акта. Ясно?
ВАРЯ. Ах, таким образом? Ну тогда, Сеня, я пойду к Гене.
СЕНЯ (снисходительно усмехаясь). Он же отрицательный! А я положительный. У меня не любовь, а вернячок. Ну, иди к отрицательному и целуйся с ним, все равно дальше поцелуя не зайдете – не положено. Автор не позволит. А я за автором как за каменной стеной. Вот так. Все. Можешь идти!
Варя, ошарашенная, уходит.
Явление 2
СЕНЯ (вставая с дивана). Она думает, что я просто так валяюсь на диване. А я и ночами работаю над изобретением. (Думает.) Так-так! Спокойно, Семен! Тише, Семен думать будет. Значит, так: плюс да минус, косинус да синус. Ура! Братцы! Изобрел!
МАМА (входит). Ты вcе работаешь, Сеня? А как помогает тебе Геня? Я спрашиваю тебя как твоя единственная мать (не считая отца).
СЕНЯ (вспыхнув). Мама, эти разговоры ни к чему. Геня – мой друг. Я да он, да мы с ним вместе работаем над новой формой автосамовара, он же – вечная шариковая ручка. Все почти готово. У меня только одного шарика не хватает.
МАМА. Ну хорошо, не хочешь сказать матери правду, так выпей горячего молочка с содой и съешь манной кашки – сама варила по рецепту «Учительской газеты». Эх, Сеня, Сеня, обштопает тебя Геня и Варю твою уведет.
СЕНЯ (вспыхнув). Мама, если это поможет Гене перековаться, я с радостью отдам ему Варю. Мне она ни к чему, потому что все равно я все дни и ночи пропадаю на заводе. Главное, чтобы Геня понял, осознал, а все остальное неважно. Будет ли Варя жить со мной, или с ним, или у тебя, мамочка, – это, в конце концов, нюансы. Важно, что все мы простые советские люди. Поняла?
МАМА. Чего ж тут не понять! Известное дело. (Уходит.)
Явление 3
ГЕНЯ (входя). Хэлло, Сеня!
СЕНЯ. Ну к чему это «хэлло», Геня? Ты же знаешь, что английское «хэлло» происходит от русского «алё».
ГЕНЯ. Как наше изобретение? Знаешь, почему я спрашиваю? Дело том, Сеня, что больше всего я люблю славу, личный успех и материальную выгоду. Работа меня не интересует. На товарищей по работе, Сеня, я плевать хотел… И на тебя, Сеня, я тоже плевать хотел, но раздумал: ты мне нужен, чтоб закончить изобретение. А когда ты закончишь, я, шутя и играя, присвою себе открытие! И Варю я тоже заприходую. Я хочу жить только для себя. Я родимое пятно. Есть во мне, Сеня, что-то такое влекущее, отрыжечное. (Поет на мотив «Цыпленок жареный» и пританцовывает.)
Я дефективный, неколлективный
и рецидивный персонаж,
да, я скандальный и аморальный,
короче говоря – не наш!
СЕНЯ (подходит к Гене, кладет руку на плечо). А будешь наш, Геня! Все там будем!
ГЕНЯ. Всего в пьесе четыре акта. Хоть три акта – да мои! Э-ох, отрицательная душа поет! (Поет.) «Я иждивенец, приспособленец…» (Уходит.)
Явление 4
КАТЯ (вбегает). Геня!
ГЕНЯ (возвращаясь). Ну, чего тебе?
КАТЯ. Геня, я должна тебе сказать… Короче говоря, у нас с тобой будет ребенок!
ГЕНЯ. Та-ак, веселенькая история… Дело в том, Катя, что я пошутил. Жениться на тебе не смогу. Алиментов платить тоже не буду. Ты не маленькая, должна понимать, что отрицательные алиментов не платят. Я бы, может, и рад, да нельзя – не принято. Так что давай выкручивайся, как можешь. О младенце не волнуйся. Местком поможет, коллектив усыновит – ты же знаешь, это пара пустяков. В театр ходишь, знаешь, как это делается. Будут еще вопросики?
КАТЯ. Нет, все как будто ясно. Прощай, Геннадий. Не по пути мне с тобой. Я буду растить ребенка. А ты? Один, без ребенка, без коллектива. Жалко мне тебя, Геннадий. Пропащий ты человек. (Уходит бодрым шагом, громко поет: «Нам нет преград на море и на суше…»)
Явление 5
РАДИО. Внимание! Говорит радиоузел завода «Сталь и шлак». Сегодня, первого апреля, все цеха и все отделы завода, резко повысив процент стали и понизив процент шлака, завоевали раз и навсегда переходящее знамя «А ну-ка отними!». Слово имеет потомственный сталевар Тип Типыч.
Занавес.
ТИП ТИПЫЧ. Да-а… Утерли мы ноздрю кой-кому, дочка. То, бывало, всё недоперевыполняли, а теперь сразу перенедовыполнили. Ай да я. Ай да Геня Электрончик, придумавший новые гранки для вагранки и новые формы для проформы. Ай да жених моей единоутробной дочери Вари. Ты, первое дело, слушай, дочка. Что главное в женихе? В женихе главное – живинка в деле! Какой же он, внедрено предложение, жених, если он, ободрёна душа, план не перевыполняет? Раз вы с ним в детстве вместе голубей гоняли, значит, вам надо вместе и детей разводить. Это мое мнение как твоего прямого отца поддерживают и общественные организации, а уж им-то виднее, чем тебе, любить тебе его или не любить.
Входят САВВА, СЕНЯ и ГЕНЯ с гитарой.
САВВА. А помнишь, Тип, как нас с тобой до революции эксплуатировали буржуи и помещики?
ТИП ТИПЫЧ. Как не помнить, Савва, до сих пор спина ноет, так ее гнул на эксплуататоров. А булыжник, что в меня жандарм бросил, так и остался невынутым. В бедре ношу. То ли дело сейчас. Я вот, ребятки, веду кружок повышения квалификации академиков. Бедовые эти академики! Шалят. Балуются. В детство впадают. То и дело приходится родителей вызывать. Но ничего! Подрастут, поднаберутся опыта, культуры, понимаешь, а там, глядишь, и выровняются. Геня, ты останься! Поговорить надо.
Остальные уходят.
Как у тебя с Варварой-то?
ГЕНЯ. Плохо, Тип Типыч. Не идет она навстречу моим начинаниям. Да и я робею… Боюсь, не справлюсь.
ТИП ТИПЫЧ. Не справишься? Робеешь? А ты что же, забыл про коллектив? В одиночку захотел сердце завоевать? Вот что: посоветуйся с народом – и действуй! Ясно?
Геня уходит окрыленный.
Явление 6
ТИП ТИПЫЧ сидит, задумавшись.
ПАРТКОМЫЧ (входя). Здорово, Тип Типыч!
ТИП ТИПЫЧ. Привет, Парткомыч! Что не весел?
ПАРТКОМЫЧ. Плохо в колхозе.
ТИП ТИПЫЧ. В каком колхозе? Я же знатный сталевар.
ПАРТКОМЫЧ. Э, вспомнил! Та пьеса давно прошла. Теперь ты отстающий председатель передового колхоза «Ясный трудодень».
ТИП ТИПЫЧ. И что же я должен делать?
ПАРТКОМЫЧ. Как – что? Отставать! И я попрошу отставать до тех пор, пока я не вернусь из срочной командировки.
ТИП ТИПЫЧ. А сумею ли я правильно отставать?
ПАРТКОМЫЧ. Да отстань ты! Отстанешь! И еще как! Я в тебя верю.
ТИП ТИПЫЧ. Будь спокоен, Парткомыч! И отстану, и успокоюсь на достигнутом и в меру поприоторвусь от коллектива. Приедешь, вправишь мозги – и я перерождусь. Долго ли. Раз – и отстал! Два – и наверстал. Знаем эту механику. Не первый год на сцене. Ну, бувай!
Крепкое рукопожатие, сухое мужское объятие. Парткомыч ушел.
Явление 7
ВАРЯ. Все переворотилось в моем доме и кажется – у меня уже не все дома. Я – Чайка… Нет, не то! Я – гайка… Типичное не то! За кого же мне идти – за Геню или за Сеню? Ясно, что здесь должно быть одно из двух. С одной стороны, Геня… С другой стороны, Сеня… (Поет на мотив «Ах вы, сени…»)
Ах ты, Сеня, ты мой Сеня,
положительный ты мой,
в будний день и в воскресенье
ты из цеха ни ногой.
Ах вы, пьесы, мои пьесы, пьесы новые мои,
пьесы новые, дешевые, рассыпчатые,
говорили, пьеса «тa», говорили, что не «та»,
да не лезет пьеса «та» ни в какие ворота.
Танец
Явление 8
ТИП ТИПЫЧ (входя). Здорово, дочка! Ну, как дела в колхозе «Ясный трудодень»? Я-то знаю, но ты все равно расскажи, чтобы зрители понимали, что к чему. Драматургия требует.
ВАРЯ. Хорошо, что ты мне напомнил. Дело в том, папочка, что ты уже не председатель колхоза «Ясный трудодень», а директор дома отдыха «Сирень цветет».
ТИП ТИПЫЧ. Ах, так? Но как же – должен приехать Парткомыч и все распутать.
ВАРЯ. Чудак ты, папка! Что бы ни шло и куда бы ни шло, все равно же он приедет и все распутает. Разница только – на чем приедет или прилетит. Улавливаешь?
ТИП ТИПЫЧ. Смекаю, дочка, тьфу, да не дочка, а – вы к кому, гражданочка? Как я есть директор дома отдыха, я должен вас культурно обслужить. Я вас хорошо принимаю, потому что, принимая вас, я вас принимаю не за ту, кого я принимаю. Ясно? Вот пожалуйста – в вашем распоряжении террарий, дендрарий и солярий для отдыхающих зрителей. (Поет на мотив из «Сиреневого сада».)
Если вдруг понижаются сборы,
отовсюду упреки летят,
чтобы враз оживились, актеры –
покажите «Сиреневый сад».
Здесь поют соловьи, как артисты –
кви про кво, кви про кво, кви про кво.
Много шуму в аллеях тенистых,
много шуму – ах! – из ничего.
Танец
Явление 9
СЕНЯ (врывается красный, потный, чумазый, за ним – люди). Товарищи! Беда! Ужас! Катастрофа! Отдельные недостатки! Страшно сказать… (Пауза.) Геня (пауза) домну (пауза) запорол!
Всеобщий крик ужаса, массовая немая сцена.
Встали мы с ним на трудовую вахту в честь годовщины со дня приказа министра культуры о повышении театральных сборов. Ну, спички в руки, задули домну, прикрыли конфорку и давай переводить сталь на поток. Я, стало быть, сталь варю-кипячу, а Геня шихту подсыпает. Надо бы ему шихту-то по науке сыпать, а он ведь над собой не работает – и говорит мне: эх, говорит, душа, говорит, играет, говорит, сыпану-ка, говорит, шихты против науки в три раза, говорит. Геня, говорю, подумай, говорю, о деле, говорю, о нас, говорю, твоих, говорю, приятелях по работе. А я, говорит, на вас, говорит, хотел, говорит, – и всякое такое. Ну и кэ-э-эк он брось! Кэ-э-эк вдруг – хрясь. Пиф! Паф! Стоп! Стон! Кран! Крах!.. Бенц. Всё.
ТИП ТИПЫЧ. Запороть такую домну. Накануне такого кануна. Да я его! Да ты его! Да мы его, вы его, они его, в конце концов! (Неожиданно спокойно.) У меня всё.
ВАРЯ. Сеня, а ты не запорол домну?
СЕНЯ. Нет.
ВАРЯ. А Геня запорол домну?
СЕНЯ. Да.
ВАРЯ. Понимаешь, Сеня, к чему я клоню? (Поет.)
То не ветер ветку клонит,
Это я клоню к тому,
Что мое сердечко стонет,
Ах, по Сене одному.
Эх! Люблю Семена.
И ценю Семена!
Раз у Семена
Перевыполнёно!
(Вдруг деловито.) Знаешь, Семен, я, пожалуй, пойду за тебя замуж. Напомни в нерабочее время. Мое приданое – сверхплановые лобогрейки.
СЕНЯ (мрачно). А мой предсвадебный подарок – поголовная уплата на основе полного охвата!
ТИП ТИПЫЧ. Да постойте вы со свадьбой. Нашли время и место, ей-богу. Товарищи! Дело в том, что у меня совершенно неожиданно начался запой и длится уже… э-э… двадцать пять лет. Вот так. (Покачиваясь, достает бутылку и хлещет.)
ВСЕ. Он разрушает здоровье!
– Тип Типыч, а ведь ты неправ!
– Зря ты это, Тип!
– Ничего, местком поможет!
– Эх, все мы проморгали!
– Тип Типыч, может хватит, а?
– Может, не стоит?
– Ну, выпил разок и хватит.
ВАРЯ (на фоне хлещущего водку отца). Девушки! Если вы окажетесь в положении… в таком, как я, бейте стекла, бейте тревогу, как при пожаре, звоните, набирайте 01 или вызывайте милицию набором двух знаков: 02, добавочный – соответствующий номер отделения милиции. Кстати, запомните, если запой ваших ближних вызвал бешенство домашних животных, набирайте Д1-42-00. И еще я хочу сказать вам, дорогие мои товарищи по несчастному слабому полу, от всего сердца: набрав номер, ждите гудка, ждите ответного гудка. Вам ответят, потому что это не люди, а автоматы! (Плачет.)
СЕНЯ (деловито). Э-э, прости, Варя, перебью тебя. Дело в том, что я никак не смогу на тебе жениться. Ты уж извини. Это было бы нечутко с моей стороны по отношению к Гене. Пойми меня по-хорошему.
ВАРЯ. Что делать? Геня домну запорол. Сеня тоже чего-то напорол. Папуля запил. Что делать?
ВСЕ (ходят по сцене в поисках ответа).
– Что делать?
– Как ей быть?
– Кого любить?
– Пусть любит Геню!
– Пусть любит Сеню!
– Геню!
– Сеню!
Вдруг рокот мотора.
ВСЕ. Ура! Летит! Вон он на небесах! Спускается! Приземляется! Известное дело, поближе к земле! К жизни ближе!
ПАРТКОМЫЧ. Здравствуйте, товарищи!
ВСЕ (по-военному). Здрас!
ПАРТКОМЫЧ. Не рассказывайте мне нечего. Нам там все известно. А ты, Тип Типыч, отстал. Все дело в том, мой старый боевой друг, что пить вредно! И я тебе прямо рубану в глаза. Критикуя тебя, я борюсь за тебя!
ТИП ТИПЫЧ (тихо сдерживая слезы). Спасибо тебе, друг! А я-то ведь и не знал. Душу ты мне просветил. Чист я теперь, как стеклышко. Ни в одном глазу! Смотрите, заря встает над колхозом «Ясный трудодень».
Соответствующая музыка.
ПАРТКОМЫЧ. Сеня, женись на Варе, а ты, Варвара, в свою очередь выходи за Сеню. Мы поддерживаем Сенино предложение по вопросу о руке и сердце и осуждаем колебания.
СЕНЯ. Ну спасибо тебе, что нацелил меня на семью. Я бы сам ни в жизнь не догадался.
ПАРТКОМЫЧ. Ты, Геня, отступись от Вари. Мы тут посоветовались и решили рекомендовать тебе в жены одну трудолюбивую одинокую мать с маленьким ребенком. Представь свои соображения. Поддержим. Так будет вернее.
КАТЯ (выступая с ребенком). Тем более что ребеночек-то от него!
ПАРТКОМЫЧ. Тем более целесообразно! Так что от Вари ты отступись.
ГЕНЯ (бодро). Есть отступиться! Я счастлив! (Обнимает Катю и ребенка. Все трое уходят под музыку, освещенные солнцем.)
ПАРТКОМЫЧ. А сейчас, товарищи, попрошу пройти к столу.
ВСЕ (устремляясь). К столу!
ПАРТКОМЫЧ. Товарищи! Разрешите банкет по случаю благополучного окончания пьесы считать открытым!
Музыка.