«Геня и Сеня» на фоне эпохи
В 1956 году у многих советских людей «поехала крыша», хотя этого выражения тогда не существовало. Главным событием, разумеется, была секретная антисталинская речь Хрущева на XX съезде КПСС, но какие-то трещины в гранитном фасаде сталинской цивилизации стали появляться раньше. В Америке в декабре 1955-го негритянка Роза Паркс была арестована в штате Алабама за отказ уступить место белому пассажиру в автобусе, – событие, с которого началась борьба за «гражданские права». В том же декабре в Москве и Ленинграде гастролировала негритянская труппа с оперой «Порги и Бесс». Хотя никому из негритянских актеров не пришлось в СССР уступать места белым, американский писатель Трумэн Капоте, сопровождавший «Порги и Бесс», все равно был в ужасе от Советского Союза: «Роскошные люстры в гостинице, но разбитые ванны, люди плохо одеты, за мной всюду следовал человек в темных очках, никто не говорит по-английски». Мой отец, как и многие другие, был в восторге от оперы, пытался пересказать мне ее содержание, описать декорации и постановку и даже напевал некоторые мелодии. Он жалел, что не смог взять меня с собой. Я, естественно, тоже.
Тем временем московское радио уже пело о парижских бульварах на французском языке голосом Ива Монтана, а вскоре и сам Монтан давал концерты в переполненных залах советских городов. В Москве открылась выставка Пикассо, очередь на нее тянулась на несколько кварталов. На Мосфильме шли съемки фильма Калатозова «Летят журавли», которому через год предстояло получить Золотую пальмовую ветвь в Каннах. В Центральном детском театре режиссер Анатолий Эфрос поставил пьесу Розова «В добрый час» – и тем самым начал «свой неравный бой с помпезным, липовым, мертвым искусством, которое его окружало», как писал один критик.
Началась оттепель в соцстранах. Польский поэт Антон Слонимский заявил на официальном заседании польского Совета по культуре и искусству: «Мы должны вернуть словам смысл и честность, очистить дорогу от всей мифологии эпохи страха». В октябре началась Венгерская антисоветская революция. Сильный антисемитский компонент сделал ее малопривлекательной для советских диссидентов, а ее жестокое подавление советскими танками, названное в западной прессе «самым масштабным массовым убийством в Европе второй половины ХХ века», не вызвало у советской интеллигенции серьезного протеста.
На фоне всех этих драматических событий Зиновий Паперный дал почитать свою пародию на типичную советскую пьесу другу по ИФЛИ и «Литературной газете», партнеру по теннису, заместителю главного редактора журнала «Театр» Аркадию Анастасьеву. Происходит неожиданное:
– Давай я ее напечатаю в журнале, – говорит Анастасьев.
– Ты это серьезно? – говорит отец.
– Абсолютно, – отвечает Аркадий.
Это, возможно, не самая смешная из пародий отца. Не исключено, что, прочитав ее, сегодняшний читатель скажет: где тут крамола, и вообще – о чем сыр-бор? Но надо понимать контекст. Воспользовавшись замешательством цензоров, не успевших получить новые инструкции в свете речи Хрущева, Анастасьев совершает сенсационный поступок – публикует по существу антисоветскую пародию[15].
Тут начинается самое интересное. Министр культуры Николай Михайлов (незаконченное высшее образование, начал карьеру чернорабочим на заводе «Серп и молот») приходит в ярость и называет пародию «критикой, граничащей с пошлостью». Это серьезное обвинение, надо помнить, что произошло с Михаилом Зощенко: когда в его произведениях обнаружили «пошлость», много лет он буквально голодал. Но в 1956-м джинн уже был выпущен из бутылки. Анастасьев и Паперный закусили удила. Журнал «Театр», находящийся в ведении Министерства культуры, публикует ответ Паперного министру культуры СССР[16]:
«Этот отзыв, лишенный какой бы то ни было аргументации, вызывает у меня недоумение. Что же именно так не понравилось министру культуры? Правда, в пародии есть строки, направленные непосредственно в его адрес. Естественно, однако, предположить, что министр обиделся не за себя, а за всю нашу драматургию. Но ведь скромная моя пародия направлена не против современной драматургии, а против тех драматических штампов, которых еще так много на нашей сцене. Даже неловко об этом говорить, но вот приходится. В конце концов дело не в пародии – ее достоинствами я не обольщаюсь. Тревожит другое. Мы много говорим сегодня о необходимости развивать сатиру. Но отзыв (чтобы не сказать окрик) Н. А. Михайлова – не слишком вдохновляющий факт для тех, кто хотел бы попробовать свои силы в этой области».
Это безусловно смелый поступок, особенно для члена КПСС, но в письме Паперный говорит с министром на его языке, языке партийных постановлений («необходимость развивать сатиру»). Это, возможно, тактически правильно, но полностью искажает смысл пародии, объект которой – вся советская «мифология страха», о которой говорил Антон Слонимский.
В своей последней пародии «Чего же он кочет?» Зиновий Паперный уже полностью поднимает забрало и говорит о самом запретном:
– Был тридцать седьмой год?
– Не был, сынок. Но будет.
Здесь отец как бы просит: «Исключите меня уже, наконец, из вашей партии!»
Его просьбу удовлетворили.
Зиновий ПаперныйИстория одной пародии
В 1969 году в журнале «Октябрь» появился роман Всеволода Кочетова «Чего же ты хочешь?». Откровенно говоря, не чувствую сейчас большой охоты вступать с автором в запоздалую полемику. Но о некоторых мотивах и тенденциях этого произведения, вышедшего в 1976 году в Минске отдельным изданием, хотя бы вкратце сказать все-таки нужно – иначе не будет понятно все дальнейшее.
В центре романа – писатель Василий Петрович Булатов. Каждая его новая книга «издается громадным тиражом, и все равно ее не купишь». Однако противники называют его «догматиком до мозга костей» и «сталинистом».
Вопрос о Сталине и сталинизме в книге – один из главных. Идейный единомышленник Булатова ответственный работник Сергей Самарин, говоря о заслугах Сталина, так объясняет сыну Феликсу, заводскому инженеру: «Было сделано наиглавнейшее: к войне, к выпуску самого современного оружия в массовых масштабах была подготовлена наша промышленность и необыкновенную прочность приобрело производящее хлеб сельское хозяйство – оттого, что было оно полностью коллективизировано. И не было никакой “пятой колонны”, оттого что был совершенно ликвидирован кулак и разгромлены все виды оппозиции в партии. Вот это было главное, чего никто не прозевал, Феликс».
И это печаталось в 1969 году – позади был 1956 год, когда не люди из «пятой колонны», не враги партии и советской власти, а ни в чем не виновные жертвы сталинских преступлений выходили на волю после долгих лет заключения.
В той же беседе Самарин-старший говорит Самарину-младшему: «Если бы мы об угрозе со стороны немецкого фашизма не думали, начиная с первой половины тридцатых годов, итог Второй мировой войны мог бы быть совсем иным. Причем думали все, от Политбюро партии, от Сталина до пионерского отряда, до октябренка, не уповая на кого-то одного, главного, единолично обо всем думающего».
Действительно, о каком культе личности можно говорить, когда в тридцатые годы «думали все», «не уповая на кого-то одного, главного, единолично обо всем думающего». Много бывало попыток сгладить, смягчить, высветлить картину нашей жизни в годы культа, но такого, если можно так сказать, оголтело-идиллического описания, кажется, и не припомнишь.
А что касается слова «сталинист»: «это не наше слово. Его Троцкий придумал, еще до войны, когда боролся против партии, против Сталина», – говорит девушка Ия, без памяти влюбленная в Булатова.
Когда Ия с ним разговорится – все о том же, о его «сталинизме», писатель подтвердит, что дело именно так и было: «Троцкий и “сталинизм” выдумал все с той же целью: для компрометации тех, кто и после Ленина не дал Троцкому развернуться, продолжал ленинское дело».
Вот ведь как все заверчено: назовешь сталиниста сталинистом – сразу окажешься подголоском Троцкого.
Итак, с одной стороны в романе «крепкое», «здоровое», «правильное» ядро: это прежде всего сам Булатов, чья фамилия прозрачно ассоциируется с непрошибаемой «сталью»; отец и сын Самарины, Ия…
Есть еще Лера Васильева – она связала свою судьбу с Бенито Спадой, ревизионистом, подонком, тезкой Муссолини. Но потом одумалась, вернулась на родину и благополучно вышла замуж за Феликса Самарина.
Вот пример идейных споров Леры Васильевой с мужем Бенито. «Для тебя, – гневно бросает она ему, – существуют лишь Мандельштам, Цветаева, Пастернак, Бабель, а я росла – даже и в руки не брала их книг. А когда взяла, они меня не тронули: они из иного мира».
В общем, Бенито не на такую напал, все эти Цветаевы и Пастернаки Лере Васильевой и даром не нужны. Автор потом вернется к этой мысли (о вредности Цветаевой, Мандельштама, Леонида Андреева, Пастернака, Бабеля).
Героям, задуманным как сверхположительные, идеальные, противостоят махровые антисоветчики, злобные советологи и шпионы.
В специально оборудованном для темных диверсий автофургоне в СССР отправляется группа западных «специалистов». Среди них – Порция Браун, голубоглазая «боевичка», «бомбистка», к тому же еще агрессивная «секс-бомба». Она устраивает для наших ребят и девушек стриптиз. Под развратную музыку, исполняя разлагающий танец, она начинает, страшно сказать, раздеваться. «Товарищи, товарищи!» – в отчаянии выкрикивает Ия, тщетно пытаясь образумить собравшихся. Тогда Ия бежит за помощью к Феликсу, Лере Васильевой, и они трое разгоняют зарвавшихся стриптизников.
Кончается роман, как можно было догадаться уже по первым страницам, крахом всей авантюры с диверсантским автофургоном.
Как родилась мысль написать пародию на роман В. Кочетова? Я вообще неравнодушен к сатирическому жанру, а что касается романа «Чего же ты хочешь?», он способен пробудить пародийное начало и у непародиста.