Есть нерушимый тезис: бытие определяет сознание. Тут материалистам, как говорится, палец в рот не клади. Сознание – это дитя бытия. Но самые послушные дети порой шалят. Юмор – это расшалившееся сознание; в этот момент оно само себе бытие. Конечно, потом оно опомнится, как разыгравшийся ребенок при виде учителя. Впрочем, иногда юмор не только шалит, как дитя, но и дерзит своему учителю. Это уже сатира.
Лирик восклицает: «Мы увидим все небо в алмазах!» Сатирик озабочен тем, как бы эти алмазы не упали нам на голову.
Лучше всего о положении сатирика сказал Пушкин:
Ему и больно и смешно,
А мать грозит ему в окно.
Юмор, как друг, познается в беде. Если, например, человек покупает за 30 копеек лотерейный билет, выигрывает «Волгу» и заливается блаженным смехом – это еще не чувство юмора.
Но если у него вытащили 300 рублей и лотерейный билет, по которому он предполагал выиграть ту же «Волгу», а он улыбается – это уже начало чувства юмора.
Некоторые думают, что писатели делятся на две категории: юмористы и неюмористы. Неверно. Все юмористы. Только одни вызывают смех сознательно, другие – не догадываясь об этом. Так сказать, мастера невольного смеха.
В Союзе писателей все литераторы разделены по жанрам. Если ты умеешь складывать стихи – ты поэт. Если не умеешь – прозаик. Если не умеешь ни того ни другого – критик. Если же тебя душит смех при мысли о первом, втором и третьем – ты юморист.
В Союзе писателей существовала секция юмора, которую реорганизовали в комиссию по юмору. Кстати, что такое реорганизация? Реорганизация – это превращение одной организации в другую организацию, достигающее такой степени дезорганизации, при которой становится очевидным преимущество первой организации перед второй организацией и необходимость новой реорганизации.
Таков был смысл идеи или затеи реорганизовать секцию в комиссию. Кстати, какая разница между идеей и затеей? Идея, овладевшая массами, становится материальной силой. Затея, овладевшая теми же массами, приносит неисчислимые материальные убытки.
Мы живем в эпоху стирания всех и всяческих граней. Стираются грани между тем, что смешно и не смешно.
Поистине, можно сказать, что смех находит себе место во всех уголках нашей необъятной родины.
Этот бурный рост количества смеха на душу населения был пророчески угадан поэтом Осипом Мандельштамом, который заметил: «А зачем вообще острить? Ведь и так все смешно».
Что такое Союз писателей? Союз писателей – не Союз писателей, а союз членов Союза писателей.
Смех подобен ветру. Из учебника географии мы знаем: ветер – перемещение воздуха, вызванное неравномерностью давления. Смех – ветер нашей жизни. И чем сильнее атмосферное давление – тем неудержимее он возникает.
Для того чтобы ваши остроты имели успех, надо добиться репутации острого человека. Как-то во время одной поездки обо мне распустили такой слух. Поездка закончилась грандиозным писательским банкетом. Вхожу я в банкетный зал, встречаю одного литератора. Он уже еле на ногах стоял, но сказал мне:
– Добрый вечер!
Я ответил:
– Вечер добрый!
Он расхохотался, смеялся до слез и, утирая слезы, произнес:
– Верно о тебе говорят, остроумный ты парень!
Существуют труды Бергсона и Фрейда. Но к ним надо относиться критически. Дело в том, что Бергсон впадал в бергсонианство, а Фрейд – в явный фрейдизм. Наши теоретики смеха ни во что подобное не впадают – они впадают в Каспийское море.
Некоторые думают, что смех помогает нам жить и работать. Это они путают смех с песней, которая действительно «нам строить и жить помогает». Смех же помогает нам не жить и работать, а выжить, несмотря на все то, что мешает нам работать и жить.
Таким образом, мы приходим к формуле смеха, к его жизнеутверждающему девизу:
– Да здравствует все то, благодаря чему мы несмотря ни на что!
Зиновий Паперный, Дубулты, 1950-е. Архив Э. Паперной
Зиновий Паперный, 1940-е. Архив семьи Паперных
Зиновий ПаперныйAнсамбль верстки и правки[17]
В 1949 году исполнялось двадцать лет «Литературной газете». К этому юбилею мы, сотрудники, организовали юмористический Ансамбль верстки и правки имени первопечатника Ивана Федорова. Я стал основным автором и «худруком» ансамбля.
У нас в редакции работала Тамара Казимировна Трифонова, известный критик. Она ведала отделом критики и библиографии газеты, руководила Высшими литературными курсами, занимала еще большой ряд должностей. Мы решили сочинить оперу – дружеский шарж под названием «Тамара и демоны». Взяли за основу оперу «Демон» Рубинштейна. Сюжет был такой: горные духи, демоны один за другим предлагают «Тамаре» разные должности, и она со всей присущей ей лихостью решительно на все соглашается. Постановка была выдержана в кавказском колорите. Оформление спектакля, как теперь говорят – сценографию, поручили Анатолию Аграновскому. Я сказал: пусть все будет в кавказском духе, но – пародийно-шутливо. Как это конкретно сделать, я не представлял.
Толя блестяще справился с задачей. Предложенный им задник представлял собой горный пейзаж с всадником в папахе – он несется на фоне вершин. И каждый, кто смотрел на эту величественную картину, начинал смеяться: перед ним был сильно увеличенный рисунок с папирос «Казбек».
Ободренные успехом первой оперы, мы взялись за новую – она называлась «В вашем доме» и строилась «по мотивам» оперы Чайковского «Евгений Онегин». Перед началом конферансье говорил:
– При обсуждении оперы на худсовете ансамбля наше либретто прошло просто на ура. Все критические замечания касались музыки Чайковского: указывалось на длинноты, на неоправданную усложненность партитуры и т. д. Рад сообщить, что все эти недостатки и излишества нам удалось в ходе работы преодолеть.
Большую работу среди нас провел наш музыкальный руководитель композитор Лев Солин. Этот музликбез я бы сравнил с деятельностью миссионеров на острове Фиджи.
В главной роли поэта Ленского – Анатолий Аграновский. Сначала мы несколько иронически относились к нему. Звали его просто Толя, Толька и уж совсем обидно – Анатоль Франс. Но Анатолий мужал как артист. Глотая слезы, он трудно просачивался в роль В. Ленского.
Роли Федина, Суркова, Симонова должны были исполнять Федин, Сурков, Симонов. Однако ввиду того, что они систематически не являлись на репетиции, ссылаясь на свою занятость, мы не смогли их допустить к сегодняшнему спектаклю.
Итак, мы начинаем. Предупреждаю: после начала действия выходить из зрительного зала не разрешается.
Ведущий читал – подчеркнуто вдохновенно:
…Жил-был в глуши Владимир Ленский,
Среди лесов, полей и гор,
Любитель темы деревенской,
Поэт, мечтатель и селькор,
С душою чуткой музыканта,
Поклонник Борева и Канта,
Поэзии Ошанина, –
Любил он Ольгу… Но она,
Сия кокетливая муза,
Ему в ответ сказала так:
«Я не вступлю с тобою в брак,
Покуда ты не член Союза».
И, робость одолев с трудом,
В писательский он входит дом.
Тут-то и начинались злоключения В. Ленского-Аграновского. Застенчиво и вкрадчиво входил он в Союз писателей, скромно пел секретарше дрожащим голосом:
В вашем доме,
В вашем доме,
В вашем доме,
Как сны золотые,
Мои лучшие годы пройдут.
Но секретарша сурово нависала над ним – кто он, что нужно, по какому вопросу?
Тщетно пытался В. Ленский проникнуть на прием к Суркову, Симонову, Федину. Напрасно старался чего-то добиться в Комиссии по работе с молодыми дарованиями. Толя пел тихо и щемяще-проникновенно:
Я молодой – чего же боле?
Что я могу еще сказать?
Теперь, я знаю, в вашей воле
Меня презреньем наказать.
Но вы, к моей несчастной доле
Хоть каплю жалости храня,
Вы не оставите меня.
Приговор Комиссии был совершенно безжалостным: «Напрасны ваши совершенства, коль нет маститости у вас».
Однако в судьбе страдальца Ленского наступал перелом:
Друзья мои, вам жаль поэта?
Но ждал его иной удел,
Промчались юношества лета,
В. Ленский творчески созрел,
На Ольге Лариной женился,
Он возмужал, остепенился,
Он знаменит, лауреат,
Он носит стеганый халат.
И вновь Ленский входил в Союз писателей. Но какая метаморфоза! Теперь Аграновский появляется уже не как жалкий проситель, не как литературный Акакий Акакиевич, нет, он зашагал, что называется, твердой походкой, чувствуя себя хозяином положения. В Доме писателей он – как у себя дома.
Анатолий Аграновский, 1970-е. Архив семьи Паперных
А там идет литературный бал. В опере «Евгений Онегин» пел мсье Трике. Мы этого Трике разделили на части и сделали из него Три Ке, то есть три критика – открытый рецензент, закрытый рецензент и проработчик-зубодробитель. Следовали арии этих рецензентов на мотив арии Трике «Мы все приехали сюда, мужчины, дамы, господа…».
В финале оперы появляется Ленский Второй, маленький литчеловечек. Его роль исполнял молодой театровед и киновед (в будущем соавтор сценария фильма «Обыкновенный фашизм») Юрий Ханютин. Замирая от робости, он говорил, что хочет видеть самого Ленского Первого. Но тот, конечно, принять его никак не может – недосуг, руки не доходят.
Анатолий Аграновский был чем-то вроде модного, популярного «тенора» нашего ансамбля. Эту роль он обыгрывал иронично и тонко. Вадим Соколов – наш первый бас. А «примадонной» ансамбля была, конечно, Вера Степанченко, сотрудница отдела писем. У нее красивый голос – контральто и незаурядные артистические способности. Помню, Сергей Владимирович Образцов, посмотрев наше представление, сказал, что Вера Степанченко – талантливая актриса, которая могла бы с успехом выступать на профессиональной сцене. Ее первой ролью была Т. К. Трифонова – в опере «Тамара и демоны». С большим успехом выступала она как исполнительница песен на редакционные темы.
До сих пор как будто слышу низкий, приятного тембра голос Веры – она поет песню «Редколлегия» на мотив известной «Индонезии».
Седыми тайнами повитая,
Слезами авторов омытая,
О дорогая редколлегия,
Тебе шлем пламенный привет.
Тебя статьи пугают яркие,
Тебя смущают споры жаркие,
Но регулярно тягомотина
Выходит в свет.
А читатель ждет,
Платит каждый год
Кровных шестьдесят
И два рубля
(На старые деньги).
Но зато силен
Твой парад имен.
Редколлегия,
Любовь моя!
Твои машины персональные,
Твои оклады максимальные,
Твои раздумья двухподвальные
О том о сем, о сем о том…
Единство членов беспредельное,
Сугубо нечленораздельное…
О дорогая редколлегия,
Тебя мы воспоем!
А как звучал ее голос в «Газетной черемухе»! Она выводила слова как-то особенно проникновенно, жалостливо. Было не просто смешно – пародийный текст в исполнении Веры Степанченко обретал эстетическое начало. На этом примере особенно ясно становилось: пародия не отбрасывает используемый текст, но как бы наследует его силу, красоту, обаяние; все это преломляется комически, но – именно преломляется, а не переламывается.
Вера пела так, что хотелось и плакать, и смеяться:
За окном звонки трамваев слышатся
И машин тревожные гудки,
Чтой-то передовушка не пишется,
Лишь одни отдельные куски…
Прямо к речке тропочка протоптана,
Все по этой тропочке спешат.
Я не буду плакать и печалиться –
Наберу проверенных цитат.
До утра передовая пишется,
Двести строк одной сплошной тоски,
За окном машины уж не слышатся,
Не звонят трамвайные звонки.
За окном весенняя распутица –
Острых фактов не велели брать.
Мне не жаль, что мной статья написана,
Жаль того, кому ее читать.
И еще об одном исполнителе хочется сказать – о сотруднике международного отдела Валентине Островском. Это полиглот, великолепно владеющий множеством иностранных языков. Кроме того – и, наверное, в связи с этим – у него редкий дар имитации. Он – своего рода филиал Ираклия Андроникова. Совершенно виртуозно изображал сотрудников редакции. На одном нашем вечере он пародировал члена редколлегии – прошелся по сцене его походкой, заговорил его голосом, его характерными оборотами и словечками. А в зале сидел этот член редколлегии с женой. И жена, увидев, как смешно изображает В. Островский ее мужа, вскочила с места и закричала, обращаясь к своему благоверному:
– Ну, теперь ты видишь, какой ты противный?
Вскоре они развелись. Такова сила сатиры.
С большой программой выступал объединенный хор сотрудников. Как своеобразный вокальный диалог женских и мужских голосов звучала песня «Журналисты».
Журналисты, братцы-скандалисты,
Где же ваши жены?
Наши жены – ручки заряжены,
Вот где наши жены.
Журналисты, братцы-скандалисты,
Где же ваши дети?
Наши дети – ляпсусы в газете,
Вот где наши дети.
Журналисты, братцы-скандалисты,
Где же ваши внучки?
Наши внучки – стычки на летучке,
Вот где наши внучки.
Журналисты, братцы-скандалисты,
Где же ваши тещи?
Наши тещи – гонорары тощи,
Вот где наши тещи.
Журналисты, братцы-скандалисты,
Чем вы только живы?
Жив ли, помер – все равно ты в номер
Сдай статью, служивый!
Заканчивалась вокальная программа чаще всего «Маршем энтузиастов» – на музыку И. Дунаевского.
В буднях речей и гранок
И в повседневно-юбилейных звонах
Здравствуй, наш многогранный
Союз писателей разноплеменных!
Пиши про степь и полюсы,
Благами вечно пользуйся
Под поручительством,
Руководительством
Секретарьята своего!
Секретарьят поможет и научит,
Секретарьят нам всем отец и мать.
Бодро играючи
И припепеваючи,
Мы создадим передовые тома!
Нам ли стоять на месте?
Работать хочем мы всегда на славу,
Чтобы трудиться вместе
И сумму прописью писать по праву.
К столу ли ты склоняешься
Иль к жизни приближаешься –
Консолидация,
Организация
И реорганизация!
Секретарьят поможет и научит…
Выступали мы с короткими сценками. Например, такая. Ночью в страхе просыпается писатель-проработчик, привыкший орудовать литературно-критической дубинкой. Кричит:
– Ой, боюсь!
– Что ты, что ты? Чего ты боишься – ведь тебя самого все боятся.
– Боюсь, что перестанут бояться!
Или такой номер – цирковой. В редакцию поступил лев.
Появляется рычащий человек в львиной шкуре.
– Приготовить его к набору!
На льва набрасывается группа редакторов. Суматоха, возня, пыхтенье. Все расступаются.
Вместо льва – маленький живой котенок. Он жалобно мяукает.
Литератор и жена
Жена: Какая неприятность.
Литератор: Что такое?
Жена: Иван Иваныч умер.
Литератор: Ну умер…
Жена: Некролог напечатали…
Литератор: Ну напечатали.
Жена: А твоей подписи нет.
Литератор: Боже! Какая неприятность!
Из конферанса
– Товарищи, прежде чем начать наше представление, мы должны заявить, что считаем всю программу от начала до конца глубоко ошибочной, а это наше признание – совершенно недостаточным. Мы требуем, чтобы по отношению к нам были приняты самые суровые меры. Таким, как мы, не место среди нас!
В то же время надо сказать, что первые наши выступления были встречены публикой если не одобрительно, то, во всяком случае, восторженно. Успехи наши были столь велики, что стали поговаривать, что не ансамбль должен быть при газете, а газета при ансамбле на правах многотиражки. Это – неправильно, по крайней мере – преждевременно.
Показывая на участников:
– Перед вами Ансамбль верстки и правки. Он состоит из сотрудников редакции «Литературной газеты». Как шел отбор? Мы отбирали не по принципу голосовых связок, личной одаренности. А по одному принципу – наименьшей занятости в газете. При помощи общественных организаций мы получили список тех, без кого набор и разбор, верстка и переверстка могут проходить совершенно безболезненно.
Хочу предупредить: у нас будут встречаться отдельные шутки – смешные и несмешные. Я бы очень просил вас особенно реагировать на несмешные. В смешных мы уверены, а если вы выполните мою просьбу, мы достигнем равномерного смеха и оживления в зале.
Несколько сведений об ансамбле. В него принимаются люди только двух категорий:
а) члены Союза писателей;
б) не члены Союза.
О приеме в ансамбль жен писателей. Вопрос сложный. Дело в том, что общее количество жен писателей превышает общее количество писателей примерно в три-четыре раза. Поэтому одному члену Союза разрешается рекомендовать в ансамбль не более одной-двух жен.
Поступающий должен заполнить анкету:
1. Фамилия, имя – разумеется, если есть имя.
2. Пол – по возможности подробнее.
3. Год рождения. Мужчины указывают дату рождения точно, женщины сообщают время появления на свет примерно – вторая половина прошлого века, первая половина нынешнего и т. д.
Мы выступали в нашей редакции, в Союзе писателей. Состоялись выступления в старом здании ЦДЛ, когда там еще не было подмостков и мы вынуждены были находиться с писательской аудиторией на одном уровне. Поверьте, это было очень нелегко.
Выступали мы еще в Доме журналиста на Арбатской площади. Там раньше был памятник Гоголю, а теперь вместо него поставили памятник памяти Гоголя. Говорят, была проведена экскурсия писателей к новому Гоголю, и скульптор выступил с беседой на тему: «Вот какие Гоголи нам нужны».
Однако, как сказал один профессор, цитируя Пушкина, «пора, пора, ибо что касается до рогов, то они трубят».
Всему приходит конец – распался и наш ансамбль. Но в 1976 году возникла мысль устроить его выступление в Центральном доме литераторов. Мы собрались – постаревшие, но не утратившие того чувства товарищества, которое всегда несет в себе что-то молодое.
Решено было тут же начать репетиции. Выступление было назначено на День смеха, 1 апреля 1976 года. И вдруг Анатолий Аграновский, наш Ленский Первый, наша гордость, наш «премьер», заявил, что выступать не стоит. Мы уже не те, и он лично выступать не будет. Это был тяжелый удар. Но мы, как говорится, не дрогнули. И вот настал день выступления. Пришли все – кроме одного…
Я в своем конферансе сказал:
– Вы видите участников ансамбля. Нет лишь Анатолия Аграновского. Он не вышел на сцену. И я подумал: кого он мне напоминает? Ну конечно, князя Трубецкого, который не явился на Сенатскую площадь в решающий день восстания декабристов 14 декабря 1825 года. А перед вами находятся те, кто выйти на сцену не побоялся…
Но как же мы обрадовались, когда Толя пришел к нам за кулисы и попросил, чтобы ему дали что-нибудь исполнить. Мы сразу же предложили ему на выбор из Трех Ке. Надо сказать, что он спел арию закрытого рецензента совершенно бесподобно. Видимо, очень уж ему хотелось реабилитировать себя за неверие «в нас».
В повести Чехова «Моя жизнь» жена главного героя Мисаила Полознева, прощаясь, пишет ему письмо, в котором говорит: «У царя Давида было кольцо с надписью: “Все проходит”». А в конце повести Мисаил размышляет: «Если бы у меня была охота заказать себе кольцо, то я выбрал бы такую надпись: “Ничто не проходит”. Я верю, что ничто не проходит бесследно».
Может быть, и пишутся воспоминания – серьезные и несерьезные – потому, что ничто не проходит.
Зиновий Паперный, 1940-е. Архив семьи Паперных