Часто повторяют шутку Михаила Светлова, сказанную уж и не помню о ком: «От него удивительно пахнет президиумом». Н. В. Лесючевский насквозь пропах президиумом, от него просто разило обрядом избраний и переизбраний, докладов и содокладов, решений и протоколов, а главное – многочасового сидения, точнее даже восседания в президиуме – молчаливого, безнадежно скучного и – втайне – такого счастливого для «седоков».
Как-то я его встретил в гардеробе. Раздеваясь, он широко разводил руками, хлопал своими почти брежневскими седыми бровями, жмурился и блаженно говорил:
– Вот иду на пятое заседание… Когда писать?
Год за годом протекала его величавая и хлопотливая бездеятельность. Ему исполняется 60 лет. Как это заведено, выносится решение провести его творческий вечер и выставить на стенде его труды. Однако тут же выясняется, что у этого труженика нет трудов. Тогда сотрудница Центрального дома литераторов, проводившая его юбилейный вечер, звонит ему и дипломатично спрашивает:
– Какие свои труды вы хотели бы видеть на стенде?
После глубокой, задумчивой паузы юбиляр изрекает:
– Товарищи, а не будет ли это нескромным?
Ошибается тот, кто думает, что номенклатура – а Лесючевский долгие годы был председателем Правления издательства «Советский писатель» – что номенклатура просто тупа, и все. Нет, наряду с тупостью у нее есть редкое хитроумство, изворотливость – иначе она бы просто не выжила. И вот этот человек, похожий на собственный бронзовый бюст, изваяние самого себя, этот завсегдатай официознейших президиумов, многочлен всевозможных бюро, комиссий, советов, комитетов, этот импотяга во многих литературных жанрах чувствовал себя всемогущим в жанре доноса.
Советская Россия – страна типовых сюжетов. Попытка разоблачить и призвать к ответственности Лесючевского развивалась по тому же сценарию, что и дело Эльсберга. Советское государство, беспощадное к инакомыслящим, не давало в обиду своих «одномыслящих». Эльсберги писали свои статьи таким языком, что напиши так кто-нибудь другой, не Эльсберг, – его сочинение сразу же бросили бы в редакционную корзину. Лесючевский вообще ничего не писал, но всю свою везучую, хотя и не писучую жизнь безотказно что-нибудь возглавлял и направлял.
Мстислав Борисович Козьмин был немногим более плодовит, чем Лесючевский, но, представляя его коллективу редакции «Нового мира» в качестве нового зама главного редактора, руководитель Союза писателей сказал:
– О трудах Козьмина не говорю – они исчисляются сотнями.
Это он перепутал Мстислава Борисовича с его отцом Борисом Павловичем, действительно плодовитым и талантливым историком и литературоведом.
Но мое нелирическое отступление затянулось. Вернемся в редакцию «Литературной газеты». Что там делается после того, как сняли, но сохранили для науки В. В. Ермилова? Как гениально просто сказано в пушкинской «Метели» – «а ничего».
На очередную редакционную летучку пришел новый главный редактор – Константин Михайлович Симонов. На пленуме Союза писателей он выступил умно, дельно, тонко, в меру благородно, всем понравился – и стало ясно, что кроме него возглавлять «Литературную газету» некому. Ему было 35 лет, позади – книги о войне, патриотическая, нацеленная против американского капитала пьеса «Русский вопрос», большой опыт участия в Великой Отечественной войне.
После Фадеева он с Сурковым был в Союзе писателей, пожалуй, самым авторитетным. Помню первую «симоновскую» редакционную летучку. Почти все выступавшие как-то особенно старались блеснуть перед новым начальством своей образованностью, сыпались цитаты из произведений русских и зарубежных классиков, внешне это походило не на летучку, а на симпозиум. В конце выступил Константин Михайлович. Стиль – я бы сказал, антиермиловский: никакого трепа, смеха, блеска. Все деловито и кратко.
О «Литературной газете» до него Симонов высказался образно:
– Когда я ее читал, смотрел на газетную полосу и все думал: «Что она мне напоминает?» Потом догадался: теннисный корт, разделенный сеткой пополам. Вверху – большая шестиколоночная статья, внизу – подвал, но ведь на полосе должно быть не две статьи, а гораздо больше – пять, десять коротких, бьющих в цель материалов.
Ермилов, «уходя от нас», рассказал мне, что имел прощальную беседу с новым главным редактором, где подробно охарактеризовал чуть ли не каждого сотрудника. По его словам, он просто воспел Асю Берзер и меня. Однако ермиловская похвала имела для Симонова обратный эффект. С первых же дней работы я почувствовал во взгляде Константина Михайловича холод и отчужденность. Асю Берзер он просто решил уволить.
Не надеясь на успех, я попросился к Симонову на прием, вошел в его кабинет, где сидел он и другие члены редколлегии. Я сказал, что слышал о предстоящем увольнении Анны Самойловны Берзер, что она – замечательный редактор и т. д. Симонов слушал это безучастно, а Б. С. Рюриков, заместитель главного, заявил, что ему только что положили на стол материал, отредактированный Анной Самойловной весьма неважно. Симонов проговорил что-то неопределенное, но ясно было, что ничего хорошего ждать нечего. Взгляд его как бы говорил: «Ты ручаешься за Анну Самойловну, а за тебя кто поручится?»
Несправедливое, никак не обоснованное увольнение из «Литературной газеты» – первый (и далеко не последний) удар в творческой судьбе Аси Берзер.
Замечу, что дружба связывала нас с 1936 года – со времени поступления в ИФЛИ и до последних ее дней.
Отдел критики «Литературной газеты» реорганизовали, во главе его стал Сергей Львов – кстати сказать, очень милый, талантливый и образованный человек. А я потом ушел из отдела критики в спецкоры газеты.
Константин Михайлович все время вызывал у меня двойное чувство: во-первых, уважение к нему как к работнику, редактору. И вместе с тем к неподдельному уважению вдруг примешивалось нечто ироническое. Снова процитирую поэму «ЦДЛиада», которую я писал в 50-е годы. Там в главе «Костя» были такие строки:
Когда родился Константин,
Он не был Константином.
Он был без трубки, без седин,
Без пиджака и без штанин,
Лежал он в люльке чинно.
И никуда он не спешил,
И не был на примете,
Лежал задумчиво Кирилл
И дело детское творил,
Как делают все дети…
Шли годы. Бурь порыв мятежный
Рассеял детские черты,
И на Кирилла облик нежный
Упали Костины черты.
Умел он похвалить нельстиво,
Умел спешить неторопливо,
Небрежно показать умел
Гораздо больше, чем имел.
Он был счастливей разных прочих –
Известен, весел и богат,
Он был находчив и доходчив –
Раз пять подряд лауреат.
Зато в изысканных курортах
Любил бродить в штанах потертых,
И люди, видя сей парад,
Твердили: «Костя демократ».
Моя работа в «Литгазете» под началом Симонова началась со скандала – к сожалению, не единственного за время моего семилетнего пребывания в редакции.
Еще до того, как Константин Михайлович приступил к работе, я написал фельетон, он был набран, но еще не напечатан. Назывался «Сергей Никифорович, его родные и близкие». Речь шла об очередном томе «Летописей» Государственного литературного музея, посвященном жизни и творчеству весьма скромного законопослушного поэта С. Н. Марина, а заодно всех его дедов, прадедов, внуков и правнуков, которых удалось установить автору предисловия, редактору и комментатору Н. Арнольду. Он называет сочинителя самых верноподданнических стихов «идейно близким» Радищеву, всячески раздувает его значение в истории отечественной литературы. Кончался фельетон так:
«Описание всех “колен” маринской родословной, выписки из дела дворянского собрания, подтверждающие высокое происхождение Мариных, нудные по своей бессмысленной обстоятельности примечания о всех встречных и поперечных, прямо или косвенно связанных с Мариными, – о бесконечных придворных, надворных советниках, петербургских щеголях, императорских любимцах и любовницах, возмутительные по своей невозмутимости ежеминутные ссылки на такие авторитеты, как полуподлец Воронцов или подлец Булгарин, бесчисленные портреты и переписка известных, полуизвестных и совершенно безвестных родственников Сергея Никифоровича, к которым постепенно начинаешь испытывать нечто вроде тихой тоскливой ненависти, – как все это безнадежно старо и нелепо.
Таков монументальный труд – трогательный пример семейно-альбомного литературоведения».
Когда Симонов стал читать материалы набора и дошел до этого фельетона, он взял том «Летописей» и подивился: неужели возможны такие допотопные издания? И поставил фельетон в номер.
Заведующий разделом литературы и искусства газеты А. И. Макаров мне передал:
– Симонов будет поздно вечером в типографии. Позвоните на всякий случай, по фельетону могут быть вопросы.
Я позвонил. Макаров говорит:
– Все в порядке, по фельетону замечаний нет. Константин Михайлович, он рядом стоит, просит вам передать, что он дал к фельетону иллюстрацию из рецензируемого сборника – сюртук дяди поэта.
Я похолодел. Кричу в трубку:
– Умоляю Константина Михайловича этого не делать! Ведь на фото – сюртук дяди, пробитый пулями на поле сражения. Меня обвинят во всех смертных грехах.
Макаров передает ответ Симонову.
– Он просит вас не беспокоиться, говорит, что всю ответственность за фото берет на себя.
На следующий день – 1 марта 1950 года – выходит «Литературная газета».
Как я и думал, начинается шум. Директор Литературного музея (в прошлом партийный и государственный деятель) Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич пожаловался на меня Фадееву. Тот обратился с письмом в Правление Союза писателей с просьбой разобраться.
На заседание Правления по этому делу едем мы двое – Симонов как главный редактор и я, автор.
Напоминаю читателю, что позади – 1949-й, «антикосмополитический» год, и меня скорее всего обвинят в глумлении над сюртуком дяди поэта, пробитым пулями.