— Надеюсь, теперь-то она осознала, куда заводят подобные игры, — жевал Уинтерботтом.
— Кажется, вас они завели так далеко, что вы влюбились, — сказал я.
Уинтерботтом смутился. А я вспомнил странную теологию, которая прославляет Адамов грех, потому что ради его искупления появился Спаситель. Уинтерботтом не особенно годился для подобного двоемыслия.
— Я бы сказал, что вы здорово влипли, — продолжил я. — И что вы собираетесь делать? Я имею в виду, собирается ли кто-то из вас заниматься разводом, например?
— Теперь-то он мне его даст, вымесок, — сказала Имогена.
Я вспомнил, что она рассказывала своему отцу, мне и таксисту в вечер своего приезда, и сказал:
— Он вроде бы раньше не очень-то охотно соглашался? Впрочем, наверное, мне не следовало этого говорить.
— Можете говорить все, что вам взбредет в голову, — сказала Имогена. — Билли берет меня такой, какая я есть. И вот я в Лондоне. Я собираюсь хоть немного увидеть жизнь.
— Мы оба, любимая, — сказал Уинтерботтом.
Она улыбнулась ему очень нежно и поцеловала в расхристанную шею. Рубашка Уинтера явно нуждалась в стирке, как я заметил.
— И сколько же это длится? — сказал я. — Месяц? Чуть больше месяца? Люди не могут так быстро принимать подобные решения.
— Еще как могут, — неистово возразил Уинтерботтом, — это все любовь! Ты встречаешь кого-то, и понимаешь — вот оно! Имогена чувствует то же самое.
— Ему нужен присмотр, — сказала Имогена, обвивая его голой рукой. — После того, как с ним обращалась эта стерва.
— О, да все нормально было, — сказал Уинтерботтом, — просто она, кажется, не совсем понимала, что такое замужество. Но я попрошу ее о разводе. А потом мы с Имогеной поженимся.
— Да, — сказала Имогена, — но мы еще посмотрим, правда же? А тем временем нам надо на что-то жить?
Она при этом так откровенно улыбнулась мне, что мне пришлось улыбнуться в ответ. Они дожевывали свой скудный завтрак в постели и на постели, и меня вдруг поразила та социальная пропасть между ними, которую демонстрировала их речь, их произношение. Как будто голоса их на мгновение замерли и словно фотографии повисли в холодном воздухе над кроватью. Речь Имогены — отнюдь не патрицианская, но сценическая, в глубине ее залегал богатый пласт приличной школы для девочек. Речь Уинтерботтома — плебейская, истощенная, грешащая нечистыми дифтонгами всех индустриальных городов, обескровленная речь. Странная парочка. Я мог понять, что он нашел в Имогене, но не мог взять в толк, что нашла в нем она. Мне до сих пор не верилось, что вагнеровская буря — восемь арф, четыре тубы — обрушилась на пригород и сорвала все антенны: ведь нужно какое-то особо ядреное приворотное зелье, чтобы подобное свершилось всего за месяц с небольшим. Но я видел, что во взгляде Имогены, каким она одаривала Уинтерботтома, помимо влюбленности, сквозили здравый расчет, улыбка, насмешка, снисходительность — очень и очень похоже она смотрела на своего отца. Она не была под властью неких неведомых доселе чар. Возможно, он приятнее ей, чем какой бы то ни было другой мужчина когда бы то ни было, и, наверное, он ласков к ней в постели. Я заметил, что на вид он чистоплотен и неплохо сложен. Но меня не оставляло ощущение, что в этом побеге в Лондон поразительная чувственная притягательность этого города (такого серого и аскетического города) возбуждала Имогену куда больше, чем ее партнер по двойному адюльтеру: она должна была сбежать в Лондон с кем-нибудь, и этим кем-нибудь оказался случайно подвернувшийся Уинтерботтом.
— Хотите, чтобы я еще что-нибудь передал? — спросил я.
— Передайте папочке, чтобы не волновался, я всегда приземляюсь на ноги, — сказала Имогена. — Скажите ему, что мне просто нужно было что-то сделать и что Билли очень хороший, по-настоящему хороший.
— Ладно, — ответил я, — вставая с кровати. — Скажу ему, когда буду отдавать три сотни фунтов.
У Уинтерботтома был такой остолбенелый вид, как будто он в жизни не видывал такой суммы. Он не был настолько хорошо воспитан, чтобы скрыть любопытство.
— О, — пояснила Имогена, — это на папину книгу стихов. Мистер Как-Его-Там собирается поддержать ее.
— Инвестиции, да? — спросил Уинтерботтом.
Имогена рассмеялась.
— Нет, это один из способов швырять деньги на ветер. Во славу ли-те-ра-ту-ры. В таком случае мы тоже можем быть с вами совершенно откровенны, — сказала она мне, — и сказать, что уж мы-то могли бы сделать на эти деньги гораздо больше, чем папочка. Стишки его чересчур залежались. А мы, если не считать пяти фунтов, что мне дали в конторе, и того, что Билли удалось выручить, загнав телевизор, пока ее не было дома, практически без средств на пропитание. — С последней репликой на сцену вышла ведущая актриса — ироничная, с раскатистым «р».
— Телевизор принадлежал не только Элис, — сказал Уинтерботтом, — мне тоже.
— Дело не в этом, — сказала Имогена, — расскажи мистеру Как-Его-Там, что ты задумал.
— Так вот, — сказал Уинтерботтом, — есть тут одна старая печатная машина с ручным прессом. У одного чувака на чердаке. Она только для маленьких тиражей, но это все, что я умею делать. Я встретил этого чувака в пабе, где этот паб, Имогена?
— Где-то неподалеку, — ответила Имогена, оба они весьма смутно представляли себе Лондон. — Ну, это несущественно.
— Есть возможность устроить маленькую мастерскую, — сказал Уинтерботтом, — сняв пару комнат внизу. Они называют это «полуподвальное помещение». И я вот тут подумал, если бы мне найти, кто бы мне помог для начала, — он сконфузился, и стал дергать щетину на подбородке так яростно, словно это были волоски, торчащие из носа.
Слушая его, я снова присел на кровать.
— Вы хотите что-то печатать, — сказал я. — Что именно?
— О, да все, что смогу. Наша фирма была не шибко похожа на фирму. На самом-то деле это была скорее мастерская. Программки печатали, приходские журналы, членские билеты всякие. Я даже не сообщил им, что ухожу, — произнес он мрачно, — не подал вида, и слова никому не сказал. Наверное, мне следует им написать.
— Ага, вы обзаведетесь чем-то вроде «Типографского набора Джона Буля»[49], — сказал я не без издевки. Ишь, еще и бороду отрастил, словно вознамерился стать Уильямом Моррисом[50], — и хотели бы, чтобы я одолжил вам денег для начала, так?
— Вы бы скоро получили их обратно, — не очень-то обнадеживающе произнес Уинтерботтом.
— А почему «одолжил»? — спросила отважная Имогена. — Вы собирались дать их моему отцу просто так.
— И до сих пор собираюсь, — сказал я. — Я полагаю, вы просите меня оплатить вашу связь. У вашего отца цели честные и даже благородные. А вы оба сбежали в Лондон, разрушив две семьи. Теперь вы притворяетесь, что начинаете нечто, обещающее постоянство чуть ли не навсегда. И прекрасно знаете, что этого не будет. Но хотите, чтобы я вас финансировал.
— Это навсегда, — страстно воскликнул Уинтер.
— Мы этого не знаем, — возразила Имогена. — И никто не знает. Но что касается финансирования, то ответ — «да». У папочки есть работа, а у Билли здесь ее нет. И если вы собираетесь просто выбросить деньги на ветер, то, бога ради, отдайте их тем, кто больше всего в них нуждается.
Во мне проснулся моралист и молвил:
— Вы хотите, чтобы я финансировал нечто аморальное.
— О, и вы с вашей сраной аморальностью, — сказала Имогена. — Вы говорите точь-в-точь, как Эрик.
По той порции яда, с какой она произнесла это имя, я догадался, что речь идет о ее муже.
Я был непоколебим, хотя один Бог знает, имел ли я на это какое-то право.
— Вы разрушаете два брака. Вернитесь по домам, ради всего святого. Дайте им обоим еще один шанс. Все ведь совершают ошибки. Но вы не можете вот так взять и развалить семью. Дайте этому случиться однажды, и это повторится снова. Возвращайтесь. Попробуйте еще раз.
— Я ничего не разрушал, — сказал Уинтерботтом, по-новому, по-лондонски яростно. — Это она все разрушила. Вы сами назвали ее прелюбодейкой. До этого мне никогда не приходило в голову назвать ее таким словом. Она все разбила на куски. Все. И она еще рассчитывает, что я поверю ее россказням о любви.
Я видел, что ему хотелось снова поглумиться над этим словом, осмеять его Горьким смехом, но я видел и то, что он боится замарать это слово и то новое значение, которое оно обрело для него теперь. Как я и ожидал, он схватил и крепко сжал запястье Имогены.
— Вы могли бы отшлепать ее по попе, — сказал я, — говоря попросту. Могли закрыть ее на замок в комнате, или в туалете, или еще где-нибудь. Вы могли положить конец ее маленьким игрищам.
— Там нет замков, — буркнул Уинтерботтом, этот буква-лист до мозга костей. Имогена засмеялась. — И буду благодарен, если вы не станете употреблять подобные слова в присутствии моей… — он замешкался, подыскивая какое-нибудь цензурное слово для обозначения статуса Имогены, — моей…
— Вашей любовницы, вы хотели сказать, — помог ему я. — По жопе, — повторил я громко.
Имогена восприняла это как отличную шутку.
— О, — воскликнул Уинтерботтом, — можете смеяться надо мной сколько угодно.
— Я не смеюсь, — сказал я, — я серьезен. Но я не собираюсь вам помогать.
Имогена приняла это на удивление спокойно.
— Значит, вы считаете, — сказала она, — что лучше пусть люди живут в аду только потому, что когда-то давным-давно они думали, что он станет раем. Я имею в виду, что вы предполагаете, что протрезвев, человек должен выполнять обещания, которые он дал вдрызг пьяным. Вы считаете, что брак важнее счастья!
— А не надо человеку напиваться вдрызг, — заметил я.
И тут она сорвалась и набросилась на меня.
— Да какого хрена вы присвоили себе право говорить о браке, о счастье и обо всем остальном? Вы, самодовольный неженатый дрочила! Греетесь на солнышке в обнимку со своими сраными деньгами. — Брызги слюны орошали воздух. Я утерся. — Кормите меня своими сучьими ханжескими байками о святости брака, постоянстве и о прочих мерзопакостях, а сами перепихиваетесь там у себя с китаянками, японками и прочими узкоглазыми. Вот женитесь сначала, откушайте все прелести брака, а потом корчите из себя херова эксперта по семейным ценностям. Поживите с этим ублюдком Эриком несколько лет, испытайте то, что мне пришлось испытать, — она заметила мою слабую усмешку и сказала: — о, да вы знаете, о чем я, — и прибавила, свирепея: — Да, из вас получится сладкая парочка, будете сидеть у камина вдвоем и трепаться о святости того да нерушимости сего, обсасывать брачные обеты и прочую херню от чертовой Высокой церкви.