— Он прекрасно говорит по-английски, — ответил я и чихнул, — как вы, наверное, заметили, — добавил я, жмурясь, — сами ему и скажите.
— Эй вы, — сказал Джек Браунлоу, — оставьте эту даму в покое.
— Я еще не имел удовольствия, — ответил мистер Радж, — представиться. Меня зовут Радж. Я приехал с Цейлона, чтобы проводить исследования у вас в университете. Если вы назовете свое имя, буду рад с вами познакомиться.
— Вас мое имя не касается, а мне чихать на ваше. Оставьте даму в покое.
— Почему? — спросил прирожденный исследователь мистер Радж.
— Потому что я вам сказал.
— Это не очень убедительный довод.
— Знаю я вас. Был я в вашей Индии, помогал вам спасаться от япошек. — Я прикинул в уме возраст Браунлоу, вычел послевоенные годы: Браунлоу врал. — Оставь ее в покое.
— Я — цейлонец, а не индус.
Вечер достиг апогея, максимума центробежной силы — посетители усердно общались парами, от силы — тройками: женщины увлеченно обсуждали родовспоможение, мужчины толковали о машинах и футболе, и никто даже головы не повернул и голоса не понизил в ответ на рык Браунлоу или улыбку Раджа. Элис сказала:
— Да ладно тебе, Джек. Закажи-ка нам лучше выпить, время не ждет.
Я чихнул.
— Выпейте со мной, — предложил мистер Радж. — Выпейте со мной все.
— Не стану я пить с черномазым, — сказал Джек Браунлоу, — даже лучшее шампанское не стану.
Мистер Радж миролюбиво сказал:
Мне думается, термин, который вы употребили, был придуман в качестве оскорбления. Он весьма распространен в Индии и на Цейлоне в лексиконе наиболее вульгарных слоев белого населения.
— Давай проваливай, — сказал Джек Браунлоу, отворачиваясь к стойке, чтобы сделать заказ.
— Выпейте со мной, — улыбнулся мистер Радж, обращаясь к Элис. — Для меня будет истинным наслаждением угостить вас после того удовольствия, которым вы наградили меня сегодня пополудни, любезнейшая леди.
— Ладно, хватит вам, — сказала Элис по-дружески. — Вы только себе навредите. Он ведь еще и немножко боксер.
Мистер Радж с интересом оглядел спину Джека Браунлоу. Элис глазами, губами, головой показывала мне на дверь, понукая увести мистера Раджа подобру-поздорову, но мистер Радж ответил:
— Я тоже. Будучи бакалавром искусств, я должен был овладеть и боевыми искусствами — для самозащиты. Но сегодня мы отчаянно веселимся и не желаем ни брани, ни потасовок.
Джек Браунлоу, повернувшийся, чтобы передать приятелям наполненные бокалы, увидел, как улыбающийся мистер Радж слегка обволакивает Элис и поверил, что воочию стал свидетелем того, о чем он, недавний имперский господин, читал и слышал краем уха, а именно дерзости со стороны представителя покоренного племени! Он сказал:
— Говорю тебе в последний раз, оставь ее в покое.
— И снова, при всем уважении, — ответил мистер Радж, — вынужден просить вас привести свои доводы.
— Я уже говорил — потому что я так сказал.
— Ох, бога ради, прекратите, — сказал Элис, — оба.
— Но, — возразил мистер Радж, — тут возникает вопрос о ваших полномочиях. Вы не муж этой леди, который уехал, покинув ее одну, и, думаю, не брат ей. Вы слишком молоды, чтобы быть ей отцом или дядей, и недостаточно молоды, чтобы быть ее племянником или сыном. Посему я спрашиваю, каковы ваши полномочия. Конечно, весьма вероятно, вы стремитесь стать ее любовником. В этом случае я отчасти признаю за вами некие намеки на полномочия, однако что, если я возьму на себя смелость и возымею такие же намерения и, в свою очередь, попрошу вас оставить эту леди в покое?
Мистер Радж не различал нюансов терминологии — речь его прозвучала более оскорбительно, чем он того хотел.
— Ах, ты ж! — возопил Джек Браунлоу и двинулся на мистера Раджа.
И снова у меня возникло впечатление топорно смонтированной кинопленки. Куда-то исчезли несколько секунд, потому что Джек Браунлоу был уже на полу, а по стойке бара по дуге катился бокал, следом за расплескавшимся содержимым, и капля за каплей торжественно вели отсчет, падая на голову лежащего в нокауте. Мистер Радж, похоже, не сделал ничего, кроме разве что крохотного шажка вперед. Невозмутимо улыбаясь, он взглянул на поверженного Браунлоу и сказал насмешливо и громко:
— Бедняга, наверное, это воздух виноват. Атмосфера здесь слишком спертая.
Не думаю, что кто-то помимо нас пятерых посвященных понял, что это не просто обморок. Глядя на бесчувственное тело, все, кроме самого мистера Браунлоу и Элис, казались довольными, их вечер — как раз перед ударом колокола — увенчался чужой неудачей, мужчины раздулись от сознания собственного превосходства перед чьей-то мужской несостоятельностью, заставившей женщин огорченно зацокать языками.
Не столь довольный Тед пустил по рукам стакан воды для Джека. Миссис Браунлоу неожиданно накинулась на Элис:
— Я думала, ты присматриваешь за ним. Ну, знаешь ли, тебе нельзя доверять. Своего мужика упустила, теперь за чужого взялась, а мне теперь самой его до дому тащить.
Мистер Радж кивал и улыбался всем вокруг, выдавая официальную версию события:
— Это все жара, да-да. Тесновато здесь у них, в этом, как говорят, лучшем помещении. Жара и плохой воздух.
— Уж кто бы говорил насчет плохого воздуха, — обиделся за свой паб Седрик, — у вас у самих там черная дыра, в Калькутте вашей.
— Калькутта, — назидательно поправил его мистер Радж, — это не Цейлон. Она расположена на севере Индии, в прошлом фактория Ост-Индской компании и ныне преуспевающий город, а вовсе не черная дыра.
Элис Уинтерботтом в ответ на поношения миссис Браунлоу почему-то начала смеяться. Наверное, я был уже не в том возрасте, чтобы понять, что же такого веселого, такого отчаянно веселого в этой ситуации. Никто, похоже, не горел желанием вывести Джека на холод, и дело тут не в недостатке альтруизма, а в том, что закрытие близилось и надо было успеть выпить по последней.
— Оставьте его на месте, — сказал кто-то толстый и авторитетный, — опасно их двигать, когда они в отключке. Пусть сам очухается.
Так что капли с последних бокалов и рюмок оросили Джека Браунлоу и его коленопреклоненную супругу, умолявшую:
— Джек, отзовись. Ответь мне, любимый.
Чарли Уиттиер выглядел так, будто его вычерпали и смяли. Уинтерботтомша продолжала хихикать, но вскоре стало слышно, как ее смех смодулировал в рыдания, сквозь которые можно было различить слова: «Ох, Билли, Билли, зачем ты меня покинул?».
Из общего бара показались любопытные сверкающие очочки и открытый рот Селвина. А потом брякнул колокол. Мистер Радж сказал Элис:
— Не бойтесь, вам не придется идти домой в одиночестве. Для меня будет бесценной и совершенно платонической радостью сопровождать вас.
Элис снова расхохоталась. Тед заорал:
— Ну-ка, вы все, выкатывайтесь, а то полицейские машины тут прям за углом, нынче новый сержант дежурит, а он ублюдок еще тот, давайте-ка, голубчики мои, домов у вас, что ль, нету?
Джека Браунлоу водрузили на множество плеч, что твоего Гамлета в кино, а рыдающая миссис Браунлоу шла следом, словно безутешная вдовица. Тед прошептал мне, слегка благоухая кедром:
— Оставайся, голубчик, распробуем твои сигарочки.
Потом он переобнимал и перецеловал уходящих, и все мы вышли посмотреть, как Джека Браунлоу загружают в самый большой автомобиль — все, кроме Элис и мистера Раджа. Когда я возвратился, Элис уже плакала пристойно и тихо, а мистер Радж подумывал было заключить ее в утешительные объятия, но, улыбнувшись, поостерегся. Как я и предполагал, Элис оплакивала своего потерянного супруга. Мы с мистером Раджем глядели друг на друга, а руки наши безвольно болтались вдоль тела, словно пустые рукава.
— Ах, Билли, Билли, — всхлипывала Элис.
Пока мы оба стояли и ничего не делали — ни я, ни мистер Радж не осмеливались коснуться Английской Женщины, — Седрик вернулся из уборной и тут же всполошился.
— Ну, вы оба даете, — сказал он, — не видите, что ли, как она расстроена?
И захлопотал вокруг Элис, утешая.
— Ну же, милая, не надо так переживать. У меня тут машина рядом, — и уволок ее плачущую, на прощание бросив мистеру Раджу: — Воздух ему плохой, как же!
— Итак, мистер Денхэм, — сказал мистер Радж, — контакт установлен, если не в буквальном, то хотя бы в метафорическом смысле. Теперь вы пойдете к своему отцу, который, кажется, уже покинул паб. А я отправлюсь в свой гостиничный номер и проведу одинокую ночь под грохот железной дороги. Но вы можете прогуляться со мной до автобуса.
— Мне придется задержаться, — сказал я, с ужасом чувствуя, что простуда все явственнее дает о себе знать. — Я должен поговорить с Тедом Арденом. По делу, — прибавил я. — На самом деле я хотел выпить рому — и как можно скорее, поскольку ром был моим личным средством от простуды, впрочем, довольно неэффективным, как и все прочие средства от простуды.
Вбежал суетливый Седрик:
— Она забыла свою сумочку, — сказал он, — я думаю, кое-кто должен тут немного помочь.
Он снова побежал к выходу, размахивая сумочкой.
— Передайте Теду, что я вернусь через пять минут, — сказал он.
Мистер Радж улыбнулся и сострил:
— И черная дыра вместе с вами.
Седрик проигнорировал его реплику, но дверью хлопнул знатно. Мистер Радж сказал:
— Значит, я пойду домой один. А как насчет завтра, мистер Денхэм? В котором часу мы встретимся?
— Завтра, — шмыгнул я носом, — я проведу в постели. Я чувствую, что серьезно заболеваю. И, — предупредил я, заметив, что мистер Радж готов стать моей сиделкой и выносить за мной судно, — лучше держитесь от меня подальше. А то подхватите заразу и будете по-настоящему страдать.
— Ради вас, мистер Денхэм, и пострадать не жалко.
Я застонал. Мистер Радж не сдавался — храбрый стойкий шоколадный солдатик. Я сказал:
— Английская простуда может роковым образом сказаться на обитателях тропиков.
Так что мистер Радж нехотя позволил мне проводить его к дверям, где Тед Арден доцеловывал последних заболтавшихся. После бесконечных пожеланий всяческих благ, изъявлений вечной дружбы, подобной цветущей пальме, благодарностей за этот чудесный вечер и за множество вечеров, которые еще предстоят, и надежд на счастливое будущее, мистер Радж откланялся. Крепкая, статная фигура тропического жителя в новом пальто и без шляпы удалилась в черноту зимней ночи.