У неё был брат, которого она любила. Красивый, сильный. По профессии строитель.
Три года он провёл на Крайнем Севере. И вот он возвращается домой.
Сейчас без пяти минут семь. Поезд подходит к перрону. Поезд Перрон Вокзал Десятки поездов ежедневно приходят и уходят. Мелькают освещённые прямоугольники окон, за которыми проносится чужая стремительная жизнь. И как хорошо было бы войти сейчас в шумный вагон, забраться на верхнюю полку и тоже куда-то лететь в темноту! Чтобы больше никогда не встретиться с Яшкой и не видеть его лживых глаз.
Между тем зима пошла на убыль. Дни стали веселее и ярче. И тут, когда из нового дома вывезли весь мусор и вот-вот. должно было начаться вселение жильцов, судьба, как сказал потом Яшка, перешла на «серийное производство неожиданностей».
Первая неожиданность подстерегала Яшку буквально из-за угла. Был день как день.
От других, пожалуй, он отличался только тем, что на шесть часов вечера было назначено открытое комсомольское собрание. На этот раз оно должно было состояться в клубе, и, судя по объявлению, перед молодёжью с докладом собирался выступить директор завода.
На собрание Яшка попал в начале восьмого, когда в зале уже было полным-полно народу, а Дынник, стоявший на трибуне, усиленно жестикулировал. Директор пустил в ход всё своё красноречие и, забывшись, то снимал очки, то снова водружал их на нос. А это, как знал Яшка, было верным признаком того, что директор, покончив с достижениями, уже перешёл ко второй, критической части своего доклада.
В зале, стены которого маляры-альфрейщики украсили плоскими колоннами, было тихо.
Яшка быстро осмотрелся и, стараясь остаться незамеченным, взобрался на ближайший подоконник у самой двери. Он частенько пользовался этим во всех отношениях удобным местом, с которого хорошо видны были и сцена и зал и откуда при желании ничего не стоило незаметно улизнуть в коридор, где обычно толпились заядлые курильщики.
«Что ж, послушаем Пал Савельича, — сказал себе Яшка и мысленно подбодрил Дынника: — Давай, директор, давай!..»
Но, к Яшкиному удивлению, оказалось, что директор почему-то говорит не о зимнем судоремонте, не о металле и равентухе для палуб, а об урожаях, о Казахстане, о земле. Словно Дынник был уже не директором судоремонтного завода, а председателем подшефной заводу сельскохозяйственной артели.
Наконец Дынник умолк и вытер платком лицо. Тогда на трибуну выскочил коренастый паренёк из меха-но-сборочного, слесарь Степан Кузьменко. Он был горяч и рубил ладонью воздух.
— Почин москвичей!.. — снова услышал Яшка. — А мы разве хуже?
И сразу в зале стало душно и шумно. Кто-то хлопал в ладоши, кто-то, вскочив с места, кричал: «Поедем!» Дынник, устало улыбаясь, звонил в колокольчик, стараясь восстановить порядок. Но где там! Ребят уже нельзя было удержать.
— Правильно! — с места крикнул Яшка. — Пусть знают наших. Не стесняйтесь, хлопчики. Записывайся в добровольцы. Кто следующий?
Сидя на подоконнике и подзадоривая соседей, Яшка болтал ногой. Он считал своим долгом помочь растерявшемуся вконец секретарю комитета.
— Эй, секретарь, — выкрикивал он, — есть ещё желающие! Вон там. Саня Чижов, раз!
Кузьменко Степан, два! Есть и несоюзная молодёжь, Боярков. Ты, секретарь, не зажимай инициативу снизу, ты пиши!..
— А ты-то сам, как? — спросил кто-то рядом. — Других подначиваешь, а сам Яшка быстро оглянулся. Кто это, неужели Чижов? Ай да Чижик!.. Нет, это Кузьменко, по прозвищу Кузя. Он прожигает Яшку глазами насквозь.
— Конечно, ему слабо поехать!.. Он комнату получает, ещё бы!..
Это уже Глеб Боярков. Яшка сразу узнал его голос. «Странно, Глеб — и вдруг доброволец», — подумал Яшка и крикнул:
— Это мне слабо, мне? — Он повернул голову. — Ну хорошо же Спрыгнув с подоконника, он, не помня себя от гнева, рванулся к трибуне. Крикнул в зал, стараясь заглушить чужие голоса:
— Яшка Буланчик за чужую спину никогда не прятался! Слышите? Давай, секретарь, пиши!..
Ему почудилось, что на какое-то мгновение стало удивительно тихо. И в этой сторожкой тишине Яшка медленно, явно гордясь собой, сошёл с трибуны и прошёл через весь зал. И, только снова усевшись на подоконник, он подумал о комнате, в которой ему, видимо, не суждено жить, и пузатый шифоньер, кровать с никелированными шишками и круглый раздвижной стол под абажуром поплыли у него перед глазами И тут же он подумал: где Надя? На собрании её не было.
— Кажется, не все явились на собрание,- — как можно равнодушнее сказал Яшка, наклонившись к Чижику и стараясь, чтобы соседи не услышали.
— Кого ты имеешь в виду? — спросил Чижик.
— Да вот Грачёва, например — К ней приехал брат. И потом, у неё мать заболела. Простудилась, — ответил Чижик.
— А-а…
На следующий день Яшка всё утро просидел в дерматиновом кресле. Касаткину он сказал, будто ждёт экспедитора; тот, дескать, распорядился, чтобы Яшка не отлучался из гаража ни на шаг.
Машины одна за другой выходили на линию, и только Надина «Победа» стояла на месте. На работу Надя так и не вышла.
Не появилась она и в субботу. Лишь после выходного, когда Яшка вместе с Чижиком пришёл в райком комсомола за путёвкой, он столкнулся с Надей в приёмной первого секретаря.
То ли потому, что Надя все эти дни, не смыкая глаз, провела у постели больной матери, то ли оттого, что она была чем-то взволнована, но Яшке, когда он увидел её, показалось, что она побледнела и осунулась. И глаза у неё были беспокойными, тревожными.
— Наконец-то! — сказал он. — Здравствуй, Надюша.
Она остановилась.
— Понимаешь, я должен тебе сказать
Она холодно произнесла:
— Я слушаю. Говори — Видишь ли, у нас было собрание В общем, восемь человек решили поехать на целину — Он поперхнулся. — А ты чего пришла в райком?
— Тебя это интересует? За путёвкой — Ты? Ведь у тебя на руках сестрёнка и мать.
— Пусть тебя это не волнует, — она пожала плечами. — О них позаботится мой старший брат.
— Нет, правда? — Он ещё не верил. — Правда? Ведь и я еду, понимаешь?
Ему показалось, что её глаза посветлели и стали добрыми. Сейчас они были такими же счастливыми и ясными от слёз, как тогда, возле колхозного пруда.
Глава пятая
«ПРОЩАЙ, ЛЮБИМЫЙ ГОРОД»
Сборы, как поётся в песне, были недолгие.
В отличие от других, поезд № 92-бис отходил не по расписанию, и, опять-таки в отличие от других поездов, его провожали так шумно и весело, как не провожают обычные поезда. Гремел не умолкая оркестр..
Впереди вагонов, украшенных хвоей и кумачовыми полотнищами, спокойно дышал чёрный лоснящийся великан-паровоз, и почему-то упрямо не верилось, что через несколько минут, когда ударит колокол, этот паровоз потащит состав в белёсую мартовскую даль. Ведь столько слов ещё надо было сказать! Столько рук ещё ждало пожатия!
Но был март, и в глаза било солнце. И на голых деревьях, отбрасывавших на снег синие тени, кричали грачи. И это солнце, и неугомонные грачи, и ветер, и деревья, и по-военному гремевший оркестр («До свиданья, мама, не горюй, не грусти, пожелай нам доброго пути») запомнились Яшке па всю жизнь. Тёплые, добрые слёзы почему-то подступали к горлу.
Саню Чижова провожала многочисленная родня. У Нади на плече тихо плакала мать.
Только на днях она встретила сына, радовалась, что вся семья снова в сборе, а сегодня провожает дочь Видно, ей на роду так написано: тревожиться, провожать, ждать весточек Надя в последний раз обняла мать, поцеловала сестрёнку и, пожав руку брату, который сказал: «Не робей, сестрёнка», — вошла в вагон. Остановилась возле окна, рядом с Яшкой.
Стоя у окна и прислушиваясь к тревожному биению сердца, она мысленно прощалась не только с людьми, заполнившими перрон, но и с прошлым. В сторонке, опираясь на руку сына, комкает платочек её старенькая добрая мать А вот директор завода Дынник Совсем недавно вошёл Дынник в Надину жизнь, но уже уходит из неё навсегда, уступая место другим людям, которым, быть может, завтра предстоит сыграть не менее значительную роль в её судьбе И, чувствуя. как тихая грусть то приливает, то отливает от её сердца, а затем подбирается к горлу и берёт его в тиски, Надя невольно подумала о том, что жизнь, вероятно, потому и хороша, что есть в ней и встречи, и разлуки, и что никогда не знаешь, что тебя ждёт впереди.
«Зовут дороги дальние» — напоминал оркестр.
И вдруг сдвинулся и поплыл перед глазами перрон. В последний раз промелькнули косые, осевшие в землю домишки окраины. По знакомой дороге ползли игрушечные грузовички (не заводские ли?). Пронеслась перечёркнутая стальными фермами моста тёмная, взбухшая река, и на погасшем небе проступили первые зелёные звёзды Не поворачивая головы, Надя чувствовала, что рядом с нею молча стоит Яшка, и, отыскав его шершавую руку, пожала её. Яшка ответил таким же бережным пожатием.
Он боялся шелохнуться, чтобы Надя не отодвинулась. Потом, когда почти совсем стемнело и в вагоне появились пятна мутного света, ему показалось, что похолодало. От одной хлопающей входной двери до другой свободно разгуливал по узкому коридору сквозняк.
И Наде, должно быть, тоже стало холодно. Она почему-то вздохнула, поёжилась и забрала оголённые локти в ладони.
Их соседями по купе оказались Чижик и Глеб Боярков. Кузя, для которого не нашлось пятой полки, расположился по соседству. Он был в клетчатой ковбойке и в лыжных брюках поверх сапог.
— Ужинать будем? — деловито осведомился Кузя, заглядывая из коридора через Яшкино плечо.
— Имей терпение, дай разложить вещи, — ответил Яшка.
Он помог Наде открыть чемодан и, когда она достала халат, вытолкал ребят в коридор. Длинный Боярков, позёвывая, прислонился к двери. У него были сонные, равнодушные глаза.
— Слушай, — Яшка повернул лицо к Бояркову, — между прочим, ты так и не сказал, почему записался в добровольцы. И тебя разобрало?
— Меня? — Боярков округлил глаза. — За кого ты меня принимаешь? Просто запахло жареным, понял?