Между тем день сменялся днём, и хотя вокруг всё ещё было белым-бело, но в полдень на редких проталинах уже дымилась земля и с крыш, срываясь, стучала капель. По снежным полям приближалась стремительная казахстанская весна.
И, быть может, потому, что запахло весной, по вечерам в бараке, в котором жил Яшка, царило такое разнузданное веселье, что дым стоял коромыслом. Там буйствовал Стенька Разин, гикая, гнал по Байкалу валы баргузин, мчались удалые тройки, чьи-то сбитые каблуки выстукивали под аккомпанемент балалайки «Барыню», кто-то бился об заклад, что пройдётся по узкой половице на руках И только Яшка почему-то молча сидел в сторонке и вздыхал.
Нередко случалось, что в самый разгар веселья он норовил незаметно улизнуть.
Крадучись выходил из барака в степь. Позади оставалось освещённое оконце, за которым была Надя, а в степи Яшку встречал промозглый ветер, и он шёл по тонкому насту, кружил без цели, отыскивая свои следы, и думал о Наде.
Как ему в эти минуты хотелось, чтобы Надя была рядом, чтобы он мог отогревать холодные Надины пальцы своим дыханием, жадно и долго, пока не закружится голова, всматриваться в её тёмные морозные глаза!.. Как ему хотелось этого!..
Но он был один в степи, и ветер заметал его следы, и снег свежо белел в острой тишине, и месяц, звеня, висел над степью, а сам Яшка тихо и задумчиво шёл куда-то наугад.
В барак он возвращался, когда все уже спали.
На этот раз Яшку разбудил дикий вой ветра, под напором которого стонали бревенчатые стены барака. За окном проносились стремительные белые тени. Там неистовствовал буран.
Серо и неуютно было сейчас в бараке. Два ряда железных коек, фанерные ящики вместо тумбочек, «титан» в углу В керосиновой лампе, которую прикрутили на ночь, едва теплилась жизнь, и на потолке над нею был виден светлый кружочек величиной с голубиное яйцо.
«Вот это вьюга! — подумал Яшка. — Гроб с музыкой» Однажды его самого чуть не замело в поле вместе с полуторкой, и теперь всякий раз, когда шумела сухим и жёстким снегом метель, он невольно с сочувствием и жалостью думал о тех людях, которых она настигла в дороге. Бр-р!.. Но оттого, что сам он был в тепле, что ему-то, во всяком случае этой ночью, не грозила опасность замёрзнуть, он натянул одеяло до подбородка, завернулся в него и, чувствуя приятную тёплую тяжесть ватника, лежавшего поверх одеяла, блаженно зевнул и закрыл глаза.
Как будто он задремал. Или ему показалось? Громко хлопнула дверь, и какой-то человек, почти касаясь головой притолоки, остановился на пороге. Кто он? Откуда взялся? Ведь только что никого не было Казалось, что человек огромен. Его полушубок и малахай были залеплены снегом.
Нагнувшись над лампой, он припустил фитиль, и, когда раздвоенное жало жёлтого пламени рванулось кверху, опалив бумагу, которой было склеено разбитое стекло, Яшка, к своему удивлению, узнал директора МТС Барамбаева.
«И чего ему надо? Видно, здорово приспичило, если пришёл ночью», — подумал Яшка, следя за Барамбаевым. Ходики, висевшие на стене, отстукивали третий час ночи.
А Барамбаев, подняв лампу над головой, рявкнул так, что было удивительно, почему не повылетали стёкла из окон:
— Подымайсь!..
Ошалев от неожиданности, все вокруг повскакали с коек.
— Подымайсь! — снова жёстко сказал Барамбаев. — Есть дело.
Оказывается, ему только что звонили со станции. Туда прибыл эшелон. Со станции его подадут на разъезд, до которого от МТС пятнадцать километров. На платформах — грузовики, тракторы, дисковые бороны Надо разгрузить платформы.
Барамбаев стоял, широко расставив ноги. Всматривался в хмурые, заспанные лица.
Все молчали, отводили глаза. В такую погоду, когда лютует завируха, идти за пятнадцать километров? Шутите, товарищ директор!
И тут недобрые раскосые глаза Барамбаева встретились с Яшкиными глазами. И Яшка не выдержал этого взгляда. Сбросив с себя одеяло, он потянулся к сапогам и сказал:
— Вставай, братва. Не слышите, что ли? Хватит дрыхнуть, отоспались. В общем и целом, как поётся в песне: «Запрягайте, хлопцы, коней»
Первый последовал Яшкиному примеру Чижик, потом зашевелились на других койках.
Спросонья Чижик прежде всего нахлобучил шапку-ушанку и только после этого стал уже натягивать на себя свитер. Весь барак пришёл в движение, наполнился гулом голосов.
Застёгивая на ходу ватник, Яшка подошёл к директору и уверенно сказал:
— Разгрузим эшелон — будь здоров. Я за хлопцев ручаюсь Неизвестно отчего, но Яшке сейчас стало удивительно легко и весело. Он чувствовал себя так, словно ему предстояла небольшая прогулка. Буран, ветер? Всё это в конечном счёте чепуха. Нам не страшен серый волк, верно? Он даже обрадовался, когда его с ног до головы обсыпало снегом. И, только услышав от Чижика, что Глеб Боярков, сказавшись больным, остался в бараке, Яшка выругался.
— Ладно, я ему это ещё припомню, — сказал он. — Я ему покажу, как позорить нашу бригаду. Пошли, Чижик, не отставай.
Позднее, когда всё было кончено, Яшка и сам, хоть убей, не мог понять, каким чудом им удалось тогда разгрузить все одиннадцать платформ и доставить машины в МТС.
Они долго шли, втянув голову в плечи и пригибаясь под напором ветра. Ноги вязли в сугробах. Впереди глухо урчали четыре трактора, прокладывавшие дорогу. А вокруг Белая мгла, казалось, поднялась стеной от земли к небу. Трудно и больно было дышать твёрдым воздухом. Одежда уже через полчаса покрылась тонким льдом и, отвердев, глухо стучала жестяным шумом. И не было видно ни зги. Куда ни глянешь — снег. Только снег да снег, который движется навстречу волнами, пригибает к земле и сухо шуршит, шуршит, шуршит Снег и мгла.
Машины то и дело проваливались, тонули от собственной тяжести. Тогда их приходилось вытаскивать на руках. Трактористы, не полагаясь на ватные капоты, кутали моторы собственными телогрейками. Только бы моторы не заглохли. Иначе гроб. На таком морозе достаточно десяти минут, чтобы замёрзла вода. А тогда — разорвёт мотор Мгла и снег.
Нагнув голову, чтобы защитить лицо от снега и проскользнуть под встречным ветром, Яшка поминутно оступался, падал и снова, ругаясь сквозь зубы, поднимался и шёл вперёд. Никогда в жизни он ещё не ругался так зло.
И вот наконец разъезд. Из мглы вынырнула голова Барамбаева и тотчас исчезла, чтобы через минуту появиться в другом месте. Директор что-то кричал, размахивал руками. Последовав за ним, Яшка очутился возле железнодорожных платформ.
Эти платформы стояли в тупике — одиннадцать неподвижных снежных глыб. Слегка посерело (уж не утро ли?), и Яшка, приглядевшись, с трудом различил очертания автомашин и тракторов. Их надо было сгрузить на землю.
Недолго думая он взобрался на ближайшую платформу. Ледяной металл обжёг руки.
Рядом очутился ещё кто-то. Наклонился, засопел от натуги, и Яшка, не поворачивая головы, понял; Чижик. Потом увидел Пашку Сазонова, и — может, ему показалось? — Надю. Все они были рядом, в двух шагах от Яшки, его плечи касались дружеских плеч, и Яшка почувствовал в себе такую богатырскую силу, о которой не подозревал раньше.
— Раз, два Взяли!.. Раз, два Снежная глыба сдвинулась и накренилась. Медленно, словно нехотя, поползла она вниз по брёвнам. То, что было не под силу одному Яшке, сделали двадцать рук. За первым трактором пополз второй, за вторым — третий Потом наступил черёд автомашин. По сравнению с тракторами они казались лёгкими, летучими. Но сил уже не было. Отупев от боли, ребята валились с ног.
Промелькнуло бледное — ни кровинки! — лицо Нади. Охнув, осел Пашка Сазонов. Яшка видел, как плачет, не стесняясь этого, маленький Чижик, как выбиваются из последних сил здоровяки молотобойцы, которые по утрам играючи «крестились» двухпудовыми гирями, и, чувствуя, что вот-вот не выдержит и свалится с ног, последним напряжением воли заставил себя подставить плечо под борт застрявшей в снегу автомашины. «Врёшь, не сломишь!..» — мысленно твердил он кому-тс невидимому, чужому, который исподтишка нашёптывал ему: «Да хватит, неужели тебе больше, чем всем, надо? Присядь, отдохни»
Ещё одно усилие, и автомашина сползла с насыпи. Эмтээсовский трактор, зацепив трос, отволок её в сторону. Можно было выпрямить спину и передохнуть.
— Умаялся? — Яшка вытер рукавом взмокший лоб и улыбнулся Чижику. — Умаялся, вижу — Яшкин голос был ласков. — Да ты присядь, мы тут сами управимся, без тебя.
— Нет, — Чижик замотал головой. В его глазах стояли слёзы, но он не хотел сдаваться.
— Вот чудак! Я тебе как другу советую — Не — Ну и не надо. — Яшка отошёл и уже в следующую минуту позабыл о Чижике.
Снова на его плечах лежала мёртвая непосильная тяжесть, снова болезненно ныли кости, и он мог думать только об этой тупой боли. Временами он боялся, что не совладает с собой.
К счастью, кто-то догадался развести костёр. Огонь загородили от ветра с трёх сторон листами фанеры и жести. Стало легче, можно было отогреть руки, благо солярки хватало и её никто не жалел.
Зато стоило отойти на два шага от костра, как опять пробирал мороз и снежная мгла подступала со всех сторон, забираясь под ватник и в сапоги, И опять впереди были только огромные и неуклюжие — в метель всё кажется огромным — тракторы и автомашины, которые во что бы то ни стало надо доставить в МТС. А это значило, что надо пройти ещё пятнадцать километров. Не бросить же, в самом деле, машины в степи.
Теперь у Яшки было одно желание. Хотелось поскорее покончить с этим делом и завалиться спать. Лечь на койку, укрыться одеялом, вытянуться во всю длину Эта навязчивая мысль не давала ему покоя. Он представлял себе, как стягивает сапоги, как снимает гимнастёрку и касается головой подушки. Впрочем, гимнастёрку можно не снимать И тогда У него сами собой закрывались глаза.
Однако он стряхивал с себя дурманящий сон и машинально повторял:
— Раз, два Взяли!.. Навались, братки!..
Буран кончился почти так же неожиданно, как и начался. По земле, извиваясь, пробежали последние снежные дымки. Пушистой стаей поднялись облака. Мало-помалу ветер стих, и вся степь остро засияла под солнцем.