У нее был брат, которого она любила. Красивый, сильный. По профессии геолог. Три года он провел на Крайнем Севере. И вот он возвращается домой.
Сейчас без пяти минут семь. Поезд подходит к перрону. Поезд... Перрон... Вокзал... Десятки поездов ежедневно приходят и уходят. Мелькают освещенные прямоугольники окон, за которыми проносится чужая стремительная жизнь. И как хорошо было бы войти сейчас в шумный вагон, забраться на верхнюю полку и тоже куда-то лететь в темноту! Чтобы больше никогда не встретиться с Яшкой и не видеть его лживых глаз...
Между тем зима пошла на убыль. Дни стали веселее и ярче. И тут, когда из нового дома вывезли весь мусор и вот-вот должно было начаться вселение жильцов, судьба, как сказал потом Яшка, перешла на... «серийное производство неожиданностей».
Первая неожиданность обрушилась на Яшку буквально из-за угла. Был день как день. От других, пожалуй, он отличался только тем, что на шесть часов вечера было назначено открытое комсомольское собрание. На этот раз оно должно было состояться в клубе, и, судя по объявлению, перед молодежью с докладом собирался выступить директор завода.
На собрание Яшка попал в начале восьмого, когда в зале уже было полным-полно народу, а Дынник, стоявший на трибуне, усиленно жестикулировал. Директор пустил в ход все свое красноречие и, забывшись, то снимал очки, то снова водружал их на нос. А это, как знал Яшка, было верным признаком того, что директор, покончив с достижениями, уже перешел ко второй, критической части своего доклада. В зале, стены которого маляры украсили плоскими колоннами, было тихо.
Яшка быстро осмотрелся и, стараясь остаться незамеченным, взобрался на ближайший подоконник у самой двери. Он частенько пользовался этим во всех отношениях удобным местом, с которого хорошо видны были и сцена и зал и откуда при желании ничего не стоило незаметно улизнуть в коридор, где обычно толпились заядлые курильщики.
«Что ж, послушаем Пал Савельича, — сказал себе Яшка и мысленно подбодрил Дынника: — Давай, директор, давай!..»
Но, к Яшкиному удивлению, оказалось, что директор почему-то говорит не о зимнем судоремонте, не о металле, а... об урожаях, о Казахстане, о земле. Словно Дынник был уже не директором судоремонтного завода, а председателем подшефного колхоза.
Наконец Дынник умолк и вытер платком лицо. Тогда на трибуну выскочил коренастый паренек из механосборочного, слесарь Степан Кузьменко. Он был горяч и рубил ладонью воздух.
— Почин москвичей!.. — услышал Яшка. — А мы разве хуже?
И сразу в зале стало душно и шумно. Кто-то хлопал в ладоши, кто-то, вскочив с места, кричал: «Поедем!» Дынник, устало улыбаясь, звонил в колокольчик, стараясь восстановить порядок. Но где там! Ребят уже нельзя было удержать.
— Правильно! — с места крикнул Яшка. — Пусть знают наших! Не стесняйтесь, хлопчики! Записывайся в добровольцы! Кто следующий?!
Сидя на подоконнике и подзадоривая соседей, Яшка болтал ногой. Он считал своим долгом помочь растерявшемуся вконец секретарю комитета.
— Эй, секретарь, — выкрикивал он, — есть еще желающие! Вон там. Саня Чижов, раз! Кузьменко Степан, два! Есть и другая молодежь — Боярков. Ты, секретарь, не зажимай инициативу снизу, ты пиши!..
— А ты-то сам как? — спросил кто-то рядом. — Других подначиваешь, а сам...
Яшка быстро оглянулся. Кто это, неужели Чижов? Ай да Чижик!.. Нет, это Кузьменко, по прозвищу «Кузя». Он прожигает Яшку глазами насквозь.
— Конечно, ему слабо поехать!.. Он комнату получает, еще бы!..
Это уже Глеб Боярков. Яшка сразу узнал его голос. «Странно, Глеб — и вдруг доброволец», — подумал Яшка и крикнул:
— Это мне слабо, мне? — Он повернул голову. — Ну, хорошо же!..
Спрыгнув с подоконника, он, не помня себя от гнева, рванулся к трибуне. Крикнул в зал, стараясь заглушить чужие голоса:
— Яшка Буланчик за чужую спину никогда не прятался! Слышите? Давай, секретарь, пиши!..
Ему почудилось, что на какое-то мгновение стало удивительно тихо. И в этой сторожкой тишине Яшка медленно, явно гордясь собой, сошел с трибуны и прошел через весь зал. И только снова усевшись на подоконник, он подумал о комнате, в которой ему, видимо, не суждено жить, и пузатый шифоньер, кровать с никелированными шишками и круглый раздвижной стол под абажуром поплыли у него перед глазами... И тут же он подумал: «Где Надя?»
Нади на собрании не было.
— Кажется, не все явились на собрание, — как можно равнодушнее сказал Яшка, наклонясь к Чижику и стараясь, чтобы соседи не услышали.
— Кого ты имеешь в виду? — спросил Чижик.
— Да вот... Грачева, например...
— К ней приехал брат. И потом у нее мать заболела. Простудилась, — ответил Чижик.
На следующий день Яшка все утро просидел в дерматиновом кресле. Касаткину он сказал, будто ждет экспедитора; тот, дескать, распорядился, чтобы Яшка не отлучался из гаража ни на шаг.
Машины одна за другой выходили на линию, и только Надина «Победа» стояла на месте. На работу Надя так и не вышла.
Не появилась она и в субботу. Лишь после выходного, когда Яшка вместе с Чижиком пришел в райком комсомола за путевкой, он столкнулся с Надей в приемной первого секретаря.
То ли потому, что Надя все эти дни, не смыкая глаз, провела у постели больной матери, то ли оттого, что она была чем-то взволнована, но Яшке, когда он увидел ее, показалось, что она побледнела и осунулась. И глаза у нее были какие-то беспокойные, тревожные.
— Наконец-то, — сказал он. — Здравствуй, Надюша.
Она остановилась.
— Понимаешь, я должен тебе сказать...
Она холодно произнесла:
— Я слушаю. Говори...
— Видишь ли, у нас было собрание... В общем, восемь человек решили поехать на целину... — Он поперхнулся. — А ты чего пришла в райком?
— Тебя это интересует? За путевкой...
— Ты? Не может быть... Ведь у тебя на руках сестренка и мать.
— Пусть тебя это не волнует. — Она пожала плечами. — О них позаботится мой старший брат.
— Нет, правда? — Он еще не верил. — Правда? Ведь и я еду, понимаешь?
Ему показалось, что ее глаза посветлели и стали добрыми. Сейчас они были такими же счастливыми и ясными от слез, как тогда, возле колхозного пруда.
Глава пятая«Прощай, любимый город...»
Сборы, как поется в песне, были недолги.
В отличие от других поезд № 92-бис отходил не по расписанию, и опять-таки в отличие от других поездов его провожали так шумно и весело, как не провожают обычные поезда. Гремел, не умолкая, оркестр. Впереди вагонов, украшенных хвоей и кумачовыми полотнищами, спокойно дышал черный, лоснящийся великан-паровоз, и почему-то упрямо не верилось, что через несколько минут, когда ударит колокол, этот паровоз потащит состав в белесую мартовскую даль. Ведь столько слов еще надо было сказать! Сколько рук еще ждало пожатия!
Но был март, и в глаза било солнце. И на голых деревьях, отбрасывавших на снег синие тени, кричали грачи, И это солнце, и неугомонные грачи, и ветер, и деревья, и по-военному гремевший оркестр («До свиданья, мама, не горюй, ...не грусти ...пожелай нам доброго пути...») запомнились Яшке на всю жизнь. Теплые, добрые слезы подступали к горлу.
Саню Чижова провожала многочисленная родня. У Нади на плече тихо плакала мать. Только на днях она встретила сына, радовалась, что вся семья снова в сборе, а сегодня провожает дочь... Видно, ей на роду так написано: тревожиться, провожать, ждать весточек...
Надя в последний раз обняла мать, поцеловала сестренку и, пожав руку брату, который сказал: «Не робей, сестренка!», — вошла в вагон. Остановилась возле окна, рядом с Яшкой.
Стоя у окна и прислушиваясь к тревожному биению сердца, она мысленно прощалась не только с людьми, заполнившими перрон, но и с прошлым. Вот в сторонке, опираясь на руку сына, комкает платочек ее старенькая добрая мать... А вот директор завода Дынник... Совсем недавно вошел Дынник в Надину жизнь, но уже уходит из нее навсегда, уступая место другим людям, которым, быть может, завтра предстоит сыграть не менее значительную роль в ее судьбе... И, чувствуя, как тихая грусть то приливает, то отливает от ее сердца, а затем подбирается к горлу и берет его в тиски, Надя невольно подумала о том, что жизнь, вероятно, тем и хороша, что есть в ней и встречи и разлуки и что никогда не знаешь, что тебя ждет впереди.
«Зовут дороги дальние...»— напоминал оркестр. И вдруг сдвинулся и поплыл перед глазами перрон. В последний раз промелькнули косые, осевшие в землю домишки окраины. По знакомой дороге ползли игрушечные грузовички (не заводские ли?). Пронеслась перечеркнутая стальными фермами моста темная, взбухшая река, и на погасшем небе проступили первые зеленые звезды... Не поворачивая головы, Надя чувствовала, что рядом с нею молча стоит Яшка, и, отыскав его шершавую руку, пожала ее. Яшка ответил таким же бережным пожатием.
Он боялся шелохнуться, чтобы Надя не отодвинулась. Потом, когда почти совсем стемнело и в вагоне появились пятна мутного света, ему показалось, что похолодало. От одной хлопающей входной двери до другой разгуливал по узкому коридору сквозняк.
И Наде, должно быть, тоже стало холодно. Она почему-то вздохнула, поежилась и забрала оголенные локти в ладони.
Их соседями по купе оказались Чижик и Глеб Боярков. Кузя, для которого не нашлось пятой полки, расположился по соседству. Он был в клетчатой ковбойке и в лыжных брюках поверх сапог.
— Ужинать будем? — деловито осведомился Кузя, заглядывая из коридора через Яшкино плечо.
— Имей терпение, дай разложить вещи, — ответил Яшка.
Он помог Наде открыть чемодан и, когда она достала халат, вытолкал ребят в коридор. Длинный Боярков, позевывая, прислонился к двери. У него были сонные, равнодушные глаза.
— Слушай. — Яшка повернул лицо к Бояркову. — Между прочим, ты так и не сказал, почему записался в добровольцы. И тебя разобрало?
— Меня? — Боярков округлил глаза. — За кого ты меня принимаешь? Просто запахло жареным, понял?