Но теперь в тиши ночей астрономам, должно быть, слышно, как поскрипывает старая земная ось. Установлено: ход Земли неточен. В июле, например, она вращается быстрее, чем в декабре… Переворот в науке о времени без боя и без звона совершили кварцевые часы. В список того, что дал XX век, войдет этот простой прибор, который доказал неравномерность вращения Земли.
Наверное, никто не запомнил того полдня, когда по радио Москвы перестали звучать сигналы точного времени, похожие на ход старинного маятника, а вместо них послышались остро отточенные шесть звуков-точек…
Так произошла смена караула. Вместо астрономов на вахту заступили физики. Служба точного времени переместилась из обсерваторий в физические лаборатории. В Москве престол времени перенесен из университетской обсерватории в Институт физико-технических и радиотехнических измерений.
Корпуса нового хранилища времени выстроены среди лесов Подмосковья. Московское время берегут в подземной лаборатории, где на дверях начертано: «Государственный эталон времени и частоты».
Спускаюсь по ступеням вниз. Ковры на полу, яркие лампы, высокие потолки. Но тем не менее это подвал – подземный этаж, где нет окон.
Увидеть эталон секунды так, как эталон метра или килограмма, нельзя. Увидеть можно одни приборы, беспрерывно воспроизводящие невидимый эталон, бесшумные кварцевые и атомные часы.
Отзвук часов можно услышать утром, днем и вечером, когда Московское радио передает традиционные шесть сигналов, как здесь говорят, «шесть точек» точного времени.
Сдерживаю дыхание, когда во мраке вспыхивает свет и освещает кварцевые часы, установленные на фундаментальном основании. Вхожу на секунду под колпак величиной с комнату, где покоятся бесшумные часы XX века, и снова плотно закрывается дверь хранилища. Стены комнаты выкрашены в черный цвет. В ней неизменны температура (всегда одна – 18 градусов тепла) и влажность.
Хранитель времени Иван Дмитриевич Иващенко бережно достает из футляра впаянный в стеклянную лампу кварцевый брусок. Это и есть кварцевый маятник; отшлифованный, как бриллиант, и прозрачный, как воздух.
Представить, что видишь перед собой маятник, трудно. Движения кварцевого маятника можно уловить приборами. Внешне все выглядит неподвижным.
Неважно, что движется: Земля, маятник ходиков или кварцевый брусок. Важно, чтобы период колебаний оставался неизменным. Ход кварцевых часов оказался точнее хода земного шара.
– За 300 лет наш эталон может ошибиться на одну секунду,– сообщает Иващенко.
Время является в образе стрелок и циферблата. Движутся стрелки – движется время. У кварцевых часов тоже есть циферблат и стрелки. По-моему, их установили, отдавая дань привычке: «Как же, часы – и без стрелок!»
В астрономической обсерватории непосвященного могут удивить самые невероятные показания стрелок – их не передвигают, даже если они спешат или отстают. Астрономы по звездам вносят поправки, записывая их в журнал, а стрелки часов не подводят, чтобы не тревожить механизм.
Физики, оставив стрелки в покое, вносят поправки в ход кварцевых часов, но в этом им помогают не звезды, а атомы.
Атомный маятник совершает бесчисленные колебания внутри неподвижных больших аппаратов из металла и стекла. Они занимают другой, светлый от солнечного света зал и работают в одной упряжке с кварцевыми часами подземелья, контролируя их ход. Внешне эти часы еще более простые, чем кварцевые. Атомный век стремится к простоте.
Чтобы хранить такой механизм, не обязательно помещать его в подвал. Ни температура, ни свет в павильоне не влияют на период колебаний атомов, а значит – на ход часов.
Вот здесь-то и вспоминаешь слова поэта: «Время – вещь необычайно длинная». За секунду атом водорода, например, успевает совершить ни мало ни много 1 420 405 751,80 колебания. Время, за которое происходит столько колебаний атома, и составляет секунду, хранимую Государственным эталоном времени и частоты. Сегодня атомы – самый точный маятник планеты. В аппаратном зале Государственного эталона я услышал ход атомных часов. На слух – это писк, высокий, непрерывный.
Сигналы, раздающиеся под сводами аппаратной, служат для сверки часов служб времени и, кстати, той, что передает в эфир шесть точек, корректируя их по эталону.
Никто не обращается в Государственный эталон для того, чтобы узнать, который час. Сюда обращаются за секундой.
В эфир за ней выходят, как здесь говорят, потребители – те, кому необходима эталонная секунда: службы времени заводов, производящих сверхточную аппаратуру, астрономические обсерватории, геологи, использующие часы для поиска полезных ископаемых.
Покидая аппаратный зал, я услышал сигнал точного времени Франции. Москва регистрирует время многих стран. Идет постоянная сверка государственных эталонов.
Москва передает миру сигнал своего точного времени. Ее главные часы идут с точностью до одной микросекунды, то есть могут отклоняться в сутки на одну миллионную долю секунды.
Я ушел из Государственного эталона, так и не сверив по нему время своих часов. Из пушек по воробьям не стреляют.
Прощальный тост. В рабочий день 31 декабря 1962 года, накануне встречи Нового года, профессор Герасимов, заведующий кафедрой виноделия технологического института пищевой промышленности, назначил мне встречу в винном погребе. Из его стен без окон торчали горлышки винных бутылок. Здесь студенты проходили под руководством наставника курс наук в обстановке, приближенной к производственной.
Я полагал, что в новогодние дни, когда за праздничными столами поднимают рюмки и бокалы, я смогу в «Московской правде» рассказать о москвиче, считавшемся корифеем виноделия. Но ошибся. В органе МГК партии места ему не нашлось. Считалось, что таким образом пропагандируется пьянство.
По той же причине удалили Герасимова из моей первой книги «Москва глазами репортера».
О Герасимове единственный раз кратко писали в «Неделе», еженедельнике, основанном зятем Хрущева, Алексеем Аджубеем. Он позволял своим журналистам многое, чего не разрешалось другим.
О Герасимове было что писать. Специалист с мировым именем, профессор, почетный доктор, член-корреспондент Итальянской академии винограда и вина. Но писали так: «Профессор поднимает бокал…», «Давайте пить…»
Герасимов морщится, цитируя высказывания, которые никогда не говорил. Наш разговор поначалу не клеится. Он цедит слова по капле, а хотелось, чтобы они текли, как вино.
Много ли в мире знатоков таких, как Михаил Герасимов, чье имя стоит на обложке капитальной монографии «Технология вина», кто председательствует на крупнейших международных и всесоюзных конкурсах вин?
Можно понять тех, кто писал о нем в таком духе. Легко прибегнуть к преувеличению, повествуя о человеке, который мог сказать спокойно в свои восемьдесят лет: «Я всю жизнь пью. Каждый день».
Вино – ни белое, ни красное – не оставило следов на его лице. Очевидно, это свойство бесцветной водки – окрашивать нос человека. О ней разговор короткий – примитивная штука. Строение элементарное. Сивушные масла, спирты…
– А вино?
Бутылка приподнимается над бокалом. Тихо льется алиготе. Рука не дрогнула, разливая вино. Профессор не слышит тост, который я мысленно произношу за то, чтобы у всех мужчин в 80 лет оставалась столь же крепкая рука, как у Герасимова.
Забыв на мгновение, что перед ним журналист, записывающий каждое слово, он вспомнил что-то свое и в сердцах говорит, отвечая на мой ранее заданный вопрос – почему стал виноделом?
– Просто жрать было нечего. Вот и пил красное вино. Хлеба выдавали по 125 граммов. Вина было больше, чем хлеба. Зарабатывал на баяне. Играл на свадьбах.
И, опомнившись, добавил, глядя в мой блокнот, чтобы убедиться, не записал ли я что-нибудь:
– Это к делу не относится.
Впервые анализ вина Герасимов сделал полвека назад при таких обстоятельствах. Московский университет, где он учился, после революционных событий 1905 года временно закрыли. И тогда он, студент естественного отделения, отправился продолжать образование в Женеву. У женевского профессора на даче имелся виноградник. Однажды тот поручил способному русскому студенту сделать количественный анализ своего виноградного вина.
– Но виноделом я тогда быть не собирался. Через год вернулся в Москву. Экзамены, сданные в Женеве, зачли.
Россия могла получить в лице Герасимова хорошего химика, если бы не судьба. Гражданская война застала его в Воронеже. Вместе с военными отступал он в Новороссийск. Попал случайно в знаменитое винодельческое хозяйство – Абрау-Дюрсо. Здесь стал учительствовать. Недалеко от школы находилась лаборатория, где молодой учитель вновь по нужде занялся анализом заводского вина.
О вине знал до этого, как и все, то есть почти ничего. Но, оказавшись в Абрау-Дюрсо, узнал не только, что вино алкоголь.
– Собственно, где его нет? Даже в кефире есть.
Молодой учитель чуть было не повторил судьбу многих русских интеллигентов, которых свела в могилу чахотка. В год, когда в аптеках не стало лекарств и продуктов, что могло спасти от туберкулеза?
Ему в Абрау-Дюрсо сказали слова, цитируемые ныне в одной простенькой песенке: «Пей вино и все пройдет!» Сорт вина – красный. Доза – пол-литра в день.
Сначала исчезла температура, потом – все прочие признаки болезни.
С тех пор стал Герасимов профессиональным виноделом, возможно, из чувства благодарности и удивления перед виноградным вином.
В раскопках древнейших поселений находят отпечатки винограда, и по этим дактилоскопическим данным устанавливают – вино начали производить 5—6 тысяч лет тому назад.
Одной жизни, даже такой долгой, как у Герасимова, не хватит, чтобы разрешить все загадки вина, вставшие перед людьми после того, как они научились получать его из грозди винограда. Сорок веществ открыто в вине, и еще неизвестно, сколько откроют. В красном вине найден рубидий – редкоземельный элемент. Виноградное вино – чудо природы. Герасимов нисколько не сомневается в этом. Если вы сомневаетесь, то могу прибавить к его авторитету авторитет Пастера: «Вино может быть рассматриваемо с полным правом как самый здоровый гигиенический напиток».