Герасимов стал отцом современной технологии крымского вина, одного из лучших в мире.
Отец Михаила Александровича упал на лестнице и прожил после рокового падения несколько месяцев. Памятуя об этом, профессор предупреждает меня, чтобы я был осторожнее, спускаясь по обледеневшим ступеням. Сам он, несмотря на преклонный возраст, уверенно идет по крутой лестнице первого этажа, а потом спускается в дегустационный подвал, посетить который считают за честь многие.
Здесь много света и тепла. Ниша в стене заполнена бутылками, лежащими донниками к стене. Посреди большой комнаты стоят широкий стол, стулья и две бочки с подлокотниками.
– Садитесь, – приглашает профессор, удобно располагаясь на бочке и указывая на место рядом.
Не сразу решаясь последовать любезному приглашению, сажусь в подобное кресло-бочку.
Это подарок, сделанный рабочими завода шампанских вин. К бочке они приделали подлокотники. На медной табличке надпись: «Профессору Михаилу Александровичу Герасимову».
На меня нацелились горлышки бутылок лучших марочных вин: «Шампань-Монополь», «Мартини», итальянского вермута, рейнских, испанских, армянских, крымских вин. Я же хочу из уст председателя Центральной дегустационной комиссии СССР услышать ответ на давно интересовавший меня вопрос: какие вина он считает лучшими. Что пить? Раскрываю блокнот, чтобы записать нечто необыкновенное, надеясь когда-нибудь воспользоваться советом профессора.
И слышу: «Алиготе, фетяска, пуркарское»…
Эти вина можно не искать – они есть в ближайшем магазине.
Герасимов достает из ниши бутылку алиготе, которое я считал покупать ниже своего достоинства.
– Да, молдавские виноделы выпускают отличные вина. После войны нам там пришлось возрождать виноделие. Я привык и люблю наш херес. Его производство создано в Крыму моей женой, Натальей Федотовной… Из крымских вин мне нравится каберне, оно излечило когда-то, и рислинг.
Герасимов достает из ниши бутылку и ставит перед собой два дегустационных бокала.
Что в бутылке?
Бокал заполняет алиготе.
Вопросов я больше не задавал.
В подвале воцарилась тишина. Профессор делает короткий глоток. Рядом с хрупкой ножкой бокала ложится его большая рука. Сам он в своем кресле сидит, точно на троне, как государь.
В бокале вино – золотистое, такое, о котором сказал Горький: «В вине больше всего солнца. Да здравствуют люди, которые делают вино и через него вносят солнечную силу в души людей!»
Последние слова можно с полным правом отнести к профессору.
Герасимов немногословен. Отпив глоток вина, он говорит о нем: «Гармоничное. Свежее. Выражен аромат». Эти характеристики многое говорят специалистам. Не всегда на дегустациях у профессора находятся подобные похвальные слова, которые от него ждут виноделы.
О вине он может сказать, взглянув в бокал. По пене безошибочно узнает, как приготовлено, например, «Советское шампанское», старым ли бутылочным способом, как при дедах, или новым непрерывным способом.
– Пена более крупная у шампанского, приготовленного непрерывным способом. И вкус особый, не могу только сказать какой.
Судя по этим словам, ему больше нравится старое шампанское, которое не спешили подать из подвалов к прилавку.
И вспоминает такую историю:
– Вот был у нас один русский дегустатор, князь Голицын… Как-то ему налили из бочки вина, а он говорит: кожей пахнет. Вскрыли бочку: в ней на дне ключ лежит на кожаном ремешке…
В подвал не доносятся звуки с верхних этажей института, шумного даже 31 декабря. Именно в этот день происходит наша встреча.
Вечером в честь Нового года профессор собирается открыть бутылку, подаренную ему в день восьмидесятилетия. Этому вину – 80 лет. К нему относится без особого восторга. Тогда я узнал, что молодое вино не всегда хуже старого.
– Вино как человек: у него есть пора молодости, зрелости, и оно, как люди, с годами умирает.
Герасимову приходилось пить столетнее вино, но он вспоминает об этом без особого восторга.
Мы пьем молодое алиготе 1962 года. За Новый год.
Я обещаю на прощание, что если встречу где-нибудь за границей испанский херес, то обязательно привезу его профессору.
Выполнить обещание не успел. Весной 1963 года Герасимов умер. Память о таких людях, как он, живет дольше вина, самого выдержанного. Мне рассказали, что, когда в день поминок на могиле профессора собрались его друзья, первый бокал вина они опрокинули на землю, где лежал Михаил Александрович Герасимов.
Сегодня не нужно ехать в Испанию, чтобы купить херес. Мне достаточно спуститься на первый этаж дома, где в супермаркете продают любые вина – из Испании, Италии, Франции. Вот только алиготе среди заморских вин я не нахожу. Молдавия оказалась заграницей.
И Крым, где князь Голицын основал русское виноделие, где Герасимов совершенствовал технологию крымского вина, где его жена создала наш херес, считается по дурости временщиков, разваливших великую страну, – за кордоном.
Как я хоронил Ивана Грозного. Это событие произошло на моих глазах в Кремле под сводами храма, где покоятся русские монархи. Утром поспешил к дверям Архангельского собора, где мне назначил встречу антрополог Герасимов. На следующий день в газете появился репортаж, как теперь сказали бы, эксклюзивный, под названием «Архангельский собор, ноября 22-го дня». Таким образом, говоря на профессиональном жаргоне, я «вставил перо» всем московским репортерам, узнавшим о похоронах Ивана Грозного на следующий день, после того, как все свершилось без лишних свидетелей.
Назвать публикацию так, как сейчас, в далеком советском прошлом я хотел, но не мог. По правилам игры в серьезной партийной газете в подобном стиле писать было нельзя. Но проинформировать подробно о погребении царя в органе МГК КПСС уже было в годы «оттепели» можно. Обвинений в монархизме, пристрастии к церкви и прочих идеологических прегрешениях я не услышал, хотя редактор отдела информации остерегался всего, что дало бы повод упрекнуть нас в пропаганде религии. Поэтому недрогнувшей рукой вычеркнул он абзац, где цитировалась церковная надпись на гробнице Ивана Грозного. Вот этот абзац:
«Последний раз прикасался вчера Герасимов, ученый и скульптор, к прототипу своего портрета. Он расставлял все на престоле, осененном надписью: “и аз в нем во мне пребывает”».
Антрополог раскладывал пропитанные пчелиным воском и канифолью останки Ивана Грозного, его сыновей, полководца Скопина-Шуйского. Сейчас их уложат в гробницы. А нам всем представится возможность увидеть бюст грозного царя, выполненный с документальной точностью.
Это же сотворил Герасимов с останками Рудаки, Тимуридами, Андреем Боголюбским и Ярославом Мудрым».
Еще одно сокращение касалось не прошлого, а настоящего, поскольку я сделал упрек всей бумажной промышленности СССР. Критиковать можно было отдельные недостатки, отдельные объекты. В отличие от металлургов, химиков министерство бумажников не дало современного долговечного материала, на котором можно было бы написать текст государственного акта – послания потомкам. Его также надлежало захоронить в специально приготовленных сосудах вместе с костями. Вот этот второй сокращенный абзац:
«Только бумажники ничего не смогли предложить достойного. Пришлось взять листы пергамента из телячьей кожи, выделанные для старинных книг много лет тому назад. На них можно смело положиться: время не причинило им вреда».
Все остальное, написанное тогда в спешке после возвращения из Кремля, появилось в газете. Для любителей истории и сегодня, мне кажется, этот отчет интересен.
То, что случилось 22 ноября 1965 года в Архангельском соборе, менее всего напоминало церемонию, которая состоялась в нем 400 лет назад. Никто не стал ждать, когда зайдет солнце, как того требовал старинный обряд. Наоборот, за дело принялись с утра. Обязанности «летописцев» исполняли кинохроника и автор этих строк.
Сотрудник музеев Кремля не сумел один донести тяжелые стальные цилиндры, и я с готовностью взялся ему помочь. На донышке одного цилиндра выгравировано: «Князь Скопин-Шуйский», на донышке другого – «Царь Иван IV Васильевич Грозный». Проношу ношу к алтарю и укладываю по соседству с двумя такими же полированными сосудами с надписями: «Царь Федор Иванович», «Царевич Иван Иванович». Так оказались рядом четыре снаряда, которые сейчас должны быть отправлены в будущее, для тех, кто когда-нибудь вновь решит вскрыть гробницы Архангельского собора, усыпальницы русских государей.
Прошло два с половиной года с того дня, как сдвинули с места 400-килограммовую плиту белого камня у южной стены собора. И вот плита вновь готова к тому, чтобы лечь на прежнее место, закрыть саркофаг. На ней искусной вязью выполнена надпись: «В лето 7092 (1584 год. — Ред.) марта в 18 ден преставись благоверный и христолюбивый царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси самодержець во иноцех Иона на память Кирила архиепискупа ерусалимского за полтора часа до вечера». Надпись эта установила с точностью до одного часа конец царствования Ивана Грозного.
Утром 22 ноября 1965 года останки царя Ивана IV продолжали оставаться последние часы на попечении взволнованного и не скрывающего радости Михаила Михайловича Герасимова – всемирно известного антрополога. Герасимов первый прикоснулся к Грозному и, едва взяв в руки череп, заметил на бровях и подбородке волоски. Он увидел их за мгновение до того, как свет и воздух превратили древний волос в ничто. Да, волоски не сохранились. Зато история получила документальный скульптурный портрет, великолепное дополнение к прижизненным портретам Грозного. Получила и результаты научных исследований, адресуемые потомкам.
Московские инженеры изготовили по просьбе историков четыре цилиндра. Они из нержавеющей стали марки Х18Н10Т, означающей наличие 18 процентов хрома, 10 процентов никеля и до 1 процента титана. Эти сведения сообщил мне создатель металлического хранилища. При изготовлении снаряда применялись все достижения металлургии и сварки XX века. Днище заваривалось аргонно-дуговой сваркой, швов не видно. Крышка легко снимается, достается мягкая прокладка из стекловолокна, а затем инженер извлекает из цилиндра стеклянную ампулу. За нее тоже не будет стыдно. По этой ампуле можно судить об уровне электровакуумной техники в 1965 году. Внутри ампулы запаян н