– Вы сами сказали: уксус!
– А что такое уксус?
– Кислота.
– Вот именно. Главный враг жемчужины – кислота.
– Вы хотите сказать, что Розовый Принц подвергся воздействию кислоты?
– Именно так.
Вадик пожал плечами.
– Раковина живет в морской воде. Там нет никакого уксуса. И никакой кислоты. Только соли.
– Я врач, а не следователь. Не мне решать, каким образом ваша жемчужина пострадала от кислотного укуса.
– Я тоже не следователь… Но вы определенно считаете, что это кислота?
– Со всей уверенностью могу сказать только, что это не собачья чумка. И не бешенство.
– Спасибо, – грустно сказал Вадик. – Сколько мы вам должны?
– За консультацию я денег не беру.
– А за лечение?
– Лечить будете сами. Обработайте поврежденный участок щелочью. Она остановит процесс. Но изъян останется.
– Это не так важно. Важно спасти Принца.
Важно, по-моему, узнать, кто все это устроил? Этот теракт. И зачем?
Мы проводили Вадика до института. Посмотрели, как бережно русалка Лидочка водворила раковину на место. И послушали, какие указания дал ей (Лидочке, а не раковине) Вадик по введению пациенту определенной дозы щелочного раствора.
Когда мы с Алешкой снова оказались возле входного якоря, он сказал (Алешка, а не якорь):
– Тут ничего узнавать не надо. Все само узнается. Очень скоро.
И он опять оказался прав…
Глава XIIПавлик идет по следу
– Пап, – спросил Алешка, – а что такое «непахальный»?
– Какой? – удивился папа.
– Непахальный.
– Где это ты такое слово поймал?
– Один мой знакомый великий ученый так говорил. Он говорил: «Это мой непахальный труд».
Папа улыбнулся.
– Ты ослышался, Алексей. Он, наверное, сказал «эпохальный труд».
– Что за фишка?
– Ну, как тебе сказать… Это такой результат труда, который оставил заметный след в истории человечества. В какую-то эпоху.
А я как раз подумал: хоть Алешка и ослышался, а все-таки он прав. Все труды у проф. Ю.Н. Глотова – «непахальные». И Алешка тут же, как только папа ушел в свой кабинет, сказал мне:
– Непахальный, Дим. Он не пахал, не сеял, а только сливки на поле собирал.
Сливки сливками, а нам надо было вернуть Лидочке ее личные снимки. К вечеру мы уже околачивались возле якоря. Днем сильно потеплело, и якорь был весь в сосульках. У него был такой вид, будто его только что подняли со дна Ледовитого океана.
– Подводный Дед Мороз, – припечатал Алешка. – Только без подарков.
А вот «подарочек-то» оказался…
Медленно распахнулась «двухэтажная» дверь института, и перед нами появилась… Снегурочка. В виде Лидочки. В дубленке и в слезах.
– С Вадиком поссорилась, – шепнул мне Алешка. И добавил взрослым голосом: – Прямо как дети малые.
Но Снегурочкины слезы были вызваны совершенно другой причиной. Далеко не детской. Всхлипывая и размазывая платочком краску на щеках, Лидочка все нам рассказала. Видно, больше некому было рассказать.
В общем, в этот день состоялся Ученый совет, на котором Вадик должен был сообщить о первых результатах своих работ по ускоренному выращиванию жемчуга.
И Вадик честно сообщил, что опыт удался, что всего за месяц подконтрольная жемчужина увеличила слой перламутра и конхиола на три с половиной миллиметра.
Тут все члены Ученого совета даже ахнули и зашептались. Но они ахнули и второй раз, когда Вадик честно сообщил, что «данный экземпляр оказался незначительно пораженным каким-то заболеванием, природу которого предстоит еще выяснить».
– Пингвин наивный, – как-то загадочно высказался Алешка. – Не мог уж соврать разок.
– Не мог! – у Лидочки даже слезы высохли. И затвердели потеки краски на щеках. – Он хоть и рассеянный, но честный.
Но главная беда была еще впереди. После выступления Вадика слово взял «непахальный» профессор Глотов.
– Я-то, дура, думала, что он сейчас вступится за Вадика, объяснит, что критиковать его работы еще рано, что в науке бывает всякое, в том числе и ошибки. И временные неудачи, а он…
А он постучал своим бивнем в пол и сказал, что глубоко разочарован в своем лучшем ученике – Вадиме Ивановиче Коренькове.
– Я никак не ожидал, что он, вышеназванный, вместо серьезных и многообещающих научных исследований, пусть и долголетних, бросится в такую авантюру. Это прямое шарлатанство. Ради сиюминутного успеха, ради сомнительной славы, ради меркантильных интересов!..
– Каких интересов? – перебил Лидочку Алешка. – Не понял.
– Меркантильных! Ну, будто Вадик делал эти опыты, чтобы побыстрее и побольше денег хапануть.
– Во дурак!
Да нет, не такой уж он, этот Глотов, дурак. Не знаю, умный он или не очень, но то, что он хитрый, – это факт. Явный и неоспоримый. Как черный якорь у двухэтажных дверей.
Лидочка все-таки еще раз всхлипнула и добавила:
– А потом он сказал, что сам, уже давно, не хвастаясь и не делая себе рекламы, занимается этой проблемой. И очень скоро выдаст блестящие результаты. А бездарные и безответственные, дилетантские опыты Коренькова необходимо пресечь в корне. Нечего, мол, на них тратить впустую государственные деньги и занимать место в аквариуме.
– Он что, сам туда хочет сесть, что ли? – не понял Алешка. – Вы тогда на него свою акулу натравите. Пусть она его тяпнет за…
Я успел его прервать, чтобы Алешка не уточнил – за какое место акула должна тяпнуть профессора Глотова. Он безмерно удивился:
– За нос, Дим! А ты что подумал?
А Лидочка впервые улыбнулась сквозь засохшие краски и слезы и сказала:
– Моя Анфиска всякую гадость есть не станет.
Тут мы решили ее немного порадовать и отдали ей снимки. Она стала их рассматривать и опять захлюпала.
– А где Вадим Иваныч? – спросил Алешка. – Где он переживает?
– Заперся у себя в кабинете.
– Теть Лид, он у вас такой рассеянный, – сказал Алешка, – что наверняка ключ не в ту сторону повернул. Пойдемте его утешать.
– Я не могу. У меня нет сил. Пошли, я вас проведу в здание.
Лидочка проводила нас, а сама осталась в холле, плакать на скамейке, под раскинувшим двухметровые крылья альбатросом с селедкой в клюве. А мы пошли на второй этаж, утешать и поддерживать Вадика Коренькова.
В институте было уже пусто – сотрудники завершили на сегодняшний день свои научные (эпохальные и непахальные) изыскания и разбежались по домам. Но вот когда мы проходили мимо кабинета проф. Ю.Н. Глотова, то услыхали, как в замке его двери скрипнул ключ.
Алешка зачем-то схватил меня за руку, дернул и потащил в сторону. И мы сели в засаду. Спрятались за моего знакомого морского льва. Кстати, похожего на льва не больше, чем наш диван в большой комнате.
– Не дыши, – шепнул мне Алешка в ухо.
Когда мне говорят: не дыши или не чихай, мне хочется чихать, как Карабас, и дышать, как паровоз. Но Алешку я послушался и затаил дыхание.
Глотов вышел, посмотрел вдоль коридора направо и налево и пошел к лестнице. Мы смотрели ему вслед. Если бы он оглянулся, то увидел бы у обыкновенного морского льва не одну, а сразу три головы. Все три не дышали и не чихали.
Перед самой лестницей Глотов чуть притормозил, нащупал что-то в кармане пиджака и бросил в урну. В урне тихонько звякнуло.
Когда внизу, в холле, затих стук его бивня, Алешка выскочил из засады, подбежал к урне и выудил из нее… стеклянный пузырек.
Я подошел поближе. Пузырек был заткнут стеклянной же пробкой. И был пуст. Почти пуст. Внутри него болталась с легким звоном стеклянная трубочка-пипетка.
– Дим, – Алешка был возбужден так, что хохолок на его макушке подпрыгивал как заводной. – Дай носовой платок. Он у тебя чистый?
Я не ответил, поскромничал.
– Все равно чище, чем мой. Давай!
Алешка осторожно и бережно завернул пузырек в платок, будто это была не стекляшка, а драгоценная жемчужина, и опустил его в карман.
На этот раз я все понял и не стал задавать глупых вопросов. И не получил уклончивых ответов.
– Пошли, – сказал Алешка, – утирать Вадику слезки.
Но Вадик уже шел нам навстречу. И не в слезах, а с улыбкой.
– Рад вас видеть, – сказал он. – И очень скоро мы будем видеться гораздо чаще. Я решил уйти из института. Буду преподавать в школе. Там как-то чище.
– Правильно, – радостно воскликнул Алешка. – Один папин сотрудник тоже ушел из милиции. Куда-то почище. Папа обозвал его дезертиром. И больше с ним не здоровался. Пошли, Дим, а то Лидочка нас заждалась.
– Э! Э! – заволновался Вадик. – Погодите! Что уж так сразу-то? А где Лидочка?
– Она там, плачет на скамейке. А Глотов ей слезы по щекам размазывает. Мы пойдем ему поможем.
– Э! Э! – Вадик совсем растерялся. Он не ожидал такой Лешкиной атаки и задумался. – Может, я немного погорячился. И поспешил. А вы уж сразу – не будем здороваться. Это жестоко. Друзья так не поступают.
Алешка упрямо молчал. Словно чего-то ждал. И дождался.
Вадик начал что-то мямлить, но постепенно его речь становилась все более связной и уверенной.
– Не знаю… Может, я не совсем прав… Может, совсем не прав… Я даже думаю… Если человек у всех на глазах оступился и упал в грязную лужу, что он должен сделать?..
– Что? – холодно спросил Алешка.
– Он должен сначала посмеяться над собой вместе со всеми, а потом умыться и вычистить костюм. И появиться новым человеком.
– И чтобы шнурки у него были одинаковые, – хихикнул Алешка.
А Вадик машинально взглянул себе на ноги. Шнурки в ботинках были одинаковые. Зато ботинки – разные. Один правый, а другой – левый.
В общем, Лидочка отвезла нас домой и повезла домой Вадика. Когда мы прощались, Алешка посоветовал ей:
– Вы бы умылись, теть Лид. А то вы на боевую индейку похожи.
Лидочка глянула на себя в зеркальце и ахнула.
Вечером опять пришел Павлик. Он доложил папе про этого домушника Грачева. Все, что о нем узнал. Но узнал он немногое. Грачев только что освободился, но начать новую жизнь не спешил. Он спешил продолжить старую. И сразу же стал «восстанавливать утраченные в заключении криминальные связи». Иначе говоря, сошелся со своими прежними дружками и, как предположил Павлик, готовился к новым квартирным кражам.