— Я же говорил, что это Аполлон Бошер! Так оно и есть, — молвил молодой блондин в лейтенантской форме, стоявший рядом с хозяином дома. — Значит, ты не черномазый, Плон?
— Нет, — спокойно и с достоинством ответствовал Аполлон.
— Нет? — переспросил Сен-Дени. — А я другого мнения. — Он повернулся к молодому спутнику, призывая его в свидетели. — Ваша мать была рабыней Отона Бошера из Ле-Шен.
— Вы неверно информированы, месье. Моя мать — дочь виконта де Ноай, офицера штаба его императорского величества Наполеона Первого. — Аполлон быстро соображал, речь его была бойкой и внушала доверие. — Мой отец — Аполлон Бошер, магистрат французского города Монпелье.
От изумления у Сен-Дени отвисла челюсть.
— Ничего не понимаю… — Он помялся и нехотя добавил: — Месье.
— Я тоже в недоумении, месье. Ваша прелестная дочь пригласила меня в ваш дом на бал. Я явился сюда с добрыми намерениями, но получил в лицо оскорбление от хозяина дома. — Он стянул с руки белоснежную перчатку и шагнул к Сен-Дени, делая вид, что сейчас замахнется. Потом, словно заставив себя проглотить обиду, он опустил руку. — Нет, я не стану требовать у вас удовлетворения, господин Сен-Дени, ибо намерен просить руки вашей дочери. Вряд ли годится сперва убить вас, а потом обратиться за благословением.
— Произошла ошибка. Примите мои извинения. — Сен-Дени пребывал в сильном замешательстве. Свой хлыст он отдал молодому лейтенанту. — Я подумал, что вы…
— Аполлон Бошер, мулат, прижитый моим дядюшкой? — Аполлон с улыбкой натянул снятую перчатку и не спеша застегнул на ней жемчужную пуговку. — Действительно, мне доставляет массу неудобств то обстоятельство, что дядя решил назвать этого субъекта в честь моего отца, а также то, что мы с мулатом одногодки. Я понятия не имею, где он находится сейчас. Я никогда его не видел, потому что недавно прибыл из Франции. Будучи единственным оставшимся в живых родственником дяди, я получил в наследство плантацию Ле-Шен. Если бы я заранее знал, что она может приносить только убытки, то не совершил бы это путешествие, тем более в условиях военного времени, чтобы вступить в права владения. Прибыв сюда, я выяснил, что покупателя на плантацию мне не найти. Оказалось, что ни мой тезка Аполлон, ни его матушка не являются моей собственностью, так как дядя перед смертью дал им вольную. Так что я возвращаюсь во Францию, месье Сен-Дени, и, — он взял за руку Денизу, — надеюсь, не в одиночестве.
— Я еду с ним, отец, — вымолвила Дениза, обретя дар речи.
— И вы принимаете на веру его выдумки, мистер Сен-Дени? — Молодой лейтенант подошел к Аполлону. — Я утверждаю, что этот человек — Аполлон Бошер, сын владельца Ле-Шен и женщины, которую там называют мадам Беатрис, — цветной рабыни. Я знаю, что говорю! Мне ли не знать его: ведь я знаком с ним с детских лет. Наши плантации примыкали друг к другу. Мы вместе играли: он, я, его чернокожий братец Кьюп, мой бой Каско. Мы охотились, рыбачили, почти ежедневно купались вместе. — Он осекся, прищелкнул пальцами и воскликнул: — Господи, конечно! Совместные купания! Я могу доказать, что он — именно тот самый Аполлон Бошер! Да, джентльмены, с виду он такой же белый, как и мы. Но приглядитесь к нему внимательнее! Всмотритесь! Сперва вы не обнаружите примеси негритянской крови, но постепенно в вас будут крепнуть подозрения. Обратите внимание на губы — не полноваты ли они? На ноздри — не широковаты ли? На волосы — не больно ли курчавы, несмотря на масло, которого он на них не жалеет? Право, господа! Впрочем, если все это не убедило вас окончательно, то послушайте меня еще. Негритянское происхождение всегда так или иначе выплывает наружу, поэтому если этот человек — тот самый известный мне Аполлон Бошер, то мы найдем темное пятно размером с мою руку у него на… — Он смутился и прошептал на ухо Сен-Дени: — Прямиком на заднем месте.
У Аполлона кровь отхлынула от лица. Он почувствовал, что Дениза больше не сжимает его руку. Внутри у него все дрожало, ибо он узнал молодого лейтенанта: это был Джефф Фарнхэм — сосед, владевший его тайной. Он понимал, что потребуется все его самообладание, чтобы с честью выйти из столь затруднительной ситуации. Он и думать забыл про Денизу: теперь речь шла единственно о спасении собственной шкуры.
— Что вы мне предлагаете, господа? — Он изобразил улыбку, которой полагалось свидетельствовать о его уверенности в себе. — Не желаете ли, чтобы я разделся у вас на глазах догола, как раб на аукционном помосте, чтобы вы смогли подробно изучить мое телосложение, вплоть до самых интимных подробностей? Или вы поверите слову французского дворянина, утверждающего, что является тем, за кого себя выдает?
Слово взял Сен-Дени:
— Полагаю, что, будучи дворянином, вы не станете противиться нашей попытке удостовериться, что вы — не тот Аполлон Бошер, за которого мы вас по ошибке приняли. Здесь, в Луизиане, к негритянской крови относятся серьезно. Если вы — действительно Аполлон де Ноай из Франции, то не только я, но и все здесь собравшиеся принесем вам свои нижайшие извинения, а я к тому же с готовностью рассмотрю вашу претензию на руку моей дочери. Если же это не подтвердится… — Сен-Дени снова вооружился хлыстом, отданным несколько минут тому назад лейтенанту.
— Я отказываюсь подвергаться подобному унижению. — Аполлон низко поклонился Денизе, поцеловал ее руку и обернулся к своим обвинителям. — Позвольте мне покинуть вас, господа. Завтра вы получите бумаги, исчерпывающе удостоверяющие мою личность. Я не захватил их с собой сюда, так как мне и в голову не могло прийти, что в цивилизованном обществе у человека могут потребовать carte d’identite[12]. Завтра вы получите как его, так и бумаги от моего новоорлеанского поверенного и письма от моей французской родни. Их доставит вам мой посланник. А пока прошу вашего разрешения удалиться. Пускай ваши слуги вызовут моего кучера.
— Не так быстро! — Фарнхэм схватил Аполлона за руку. — Зачем ждать до завтра, если вы способны развеять наши сомнения прямо сейчас? Мы настаиваем! Вы явились сюда, танцевали с мисс Сен-Дени, обнимали ее, ваши губы касались ее руки. Мы отказываемся ждать до завтра.
Гости загалдели, выражая одобрение. Из толпы вышло еще несколько человек. Аполлон оказался в окружении. Повинуясь жесту Сен-Дени, мужчины оттеснили Аполлона из зала в просторное помещение с книжными полками. Однако стоило Сен-Дени захлопнуть дверь, как снаружи в дверь настойчиво забарабанили. Сен-Дени распахнул дверь; Дениза ворвалась бы в библиотеку, если бы отец не преградил ей путь, раскинув руки.
— Ступай к матери! — распорядился он.
— Но, папа…
— Ты уже достаточно опозорила себя и меня. Только представь себе: вдруг твой партнер по танцу — черномазый? Нет, в этом необходимо разобраться.
— Аполлон не черномазый, — всхлипнула она. — А пусть бы и черномазый, все равно…
— Что?! — Ее отец замер.
— Я люблю его.
Он вытолкал ее из библиотеки, запер дверь и обернулся к мужчинам, сурово разглядывающим Аполлона.
— Придется вам пойти нам навстречу, сударь. В данном случае сомнение толкуется не в пользу обвиняемого, который вынужден сам предоставить доказательства своей невиновности.
— А я отказываюсь раздеваться в присутствии чужих людей! Это худшее унижение, которому только могут подвергнуть человека. Я предложил вам исчерпывающие доказательства, что оказались бы у вас в руках уже завтра. Почему вы не можете потерпеть несколько часов?
— У нас на Юге не принято ждать, когда задета честь наших женщин, — ответил кто-то.
— Да чего ты боишься, французик? — подхватил другой голос. — В армии голый мужской зад — привычное зрелище. Уж мы на это добро насмотрелись!
Аполлон испугался не на шутку. Самообладание покинуло его. Он знал, что в одиночку ему не одолеть двух десятков враждебно настроенных людей. Слова были уже бесполезны, но он не владел собой.
— Прошу вас, господа! — Он уже умолял своих мучителей о снисхождении. — Позвольте мне мирно уйти.
Произнося эти слова, он понимал, что его ничто не спасет. Сильные люди схватили его за руки. Сен-Дени собственноручно сорвал с него галстук, другие сняли с него пиджак, расстегнули рубашку. Он почувствовал, что ремень больше не удерживает на нем брюки; в следующее мгновение они сползли на пол. Аполлона принудили нагнуться, и его оглушил торжествующий вопль Фарнхэма, за которым последовал звучный хлопок по ягодице.
— Полюбуйтесь! Я же говорил, что это черномазый! Ну, теперь вы мне верите?
Аполлон знал, что все взгляды прикованы сейчас к черному родимому пятну, расплывшемуся, как чернильная клякса, по его коже. Как он всегда проклинал эту отметину! Ложась в постель с женщиной, он всегда настаивал, чтобы сперва были задуты свечи; по утрам он всегда покидал ложе раньше, чем партнерша по ночным утехам, чтобы она не увидела, чего доброго, пресловутое родимое пятно. На Севере оно вызывало всего лишь незлобивые шутки, но здесь, на Юге, оно было печатью, подтверждавшей его незавидное происхождение.
— Проклятый ниггер!
— Наглый сукин сын! Как он смел затесаться в наше общество?
— И расфуфырился, как негр! Белые одеваются гораздо скромнее.
— Черномазое отродье!
— Давайте проучим его, чтобы он впредь не посягал на белых женщин.
— Повесить его!
— Вздернуть!
— Нет, господа! — раздался голос Сен-Дени. — Убийства я здесь не допущу.
— С каких пор вы стали покровителем негров, Сен-Дени? Он едва не изнасиловал вашу дочь! Мулаты очень шустры по этой части.
— Уверяю вас, моей дочери ничего не угрожает. Она была введена в заблуждение, как и все мы. Однако я не позволю совершить убийство.
Аполлона по-прежнему сжимали, как в тисках, он не мог даже выпрямиться. Перед его глазами мелькнули начищенные башмаки Сен-Дени; в следующее мгновение раздался свист хлыста, и его пронзила нечеловеческая боль. Он взвыл, отдавая себе отчет, что точно так же завывает любой чернокожий раб, подвергаемый бичеванию. Впрочем, боль была настолько нестерпима, что все его притворство сняло как рукой. Он извивался, визжал и молил о пощаде, как его африканские предки, пока его плоть терзал хлыст. По его ногам уже бежали теплые струйки крови, а ударам все не было конца. Наконец он погрузился в спасительное беспамятство и перестал чувствовать что-либо вообще.