— Но… — возразил было Драмжер.
— Никаких «но»! Зарубите себе это на носу!
— Я о другом, мисс Лукреция Борджиа, мэм: Кьюп ускакал с двумя сумками золота!
— Это не наша забота. Мы все равно не помчимся за ним вдогонку. Доброе имя миссис Софи дороже всего золота на свете.
Когда телега остановилась у задней двери, Лукреция Борджиа велела занести тело в дом и положить на кушетку в бывшем кабинете Хаммонда.
— Оставьте его здесь. Я сама его обмою и обряжу. Миссис Софи захочет, видать, положить его в черный гроб с серебряными ручками, какие есть у бенсонского гробовщика. Нельзя же хоронить белого в ящике из сосновых досок! Марш отсюда, все! Мужчинам нечего глазеть, как обмывают труп. Это женское дело. Миссис Софи не сможет этим заняться: она убивается наверху.
Пока Лукреция Борджиа и Маргарита метались по кухне, подогревая воду и раздирая на лоскуты старые простыни, Софи спустилась по служебной лестнице с лучшим из костюмов Аполлона, его накрахмаленной белой рубашкой и черным галстуком. Все это она принесла в кухню. Брюки положила на сиденье стула, пиджак повесила на спинку.
— Я хочу, чтобы на нем была его лучшая одежда, Лукреция Борджиа. Сними с него все и надень вот это.
— Все будет хорошо, миссис Софи. Вам надо лечь. Попробуйте уснуть.
Софи покачала головой.
— Он лежит здесь мертвый, и все из-за меня. Я знаю, что он погиб по моей вине, и ты тоже это знаешь. Я хочу тебе помочь. Хочется хоть что-то для него сделать. Ведь я любила его, Лукреция Борджиа, и он меня любил. Только утром он сам сказал мне об этом.
— Это все материнская кровь. Кровь Максвеллов здесь ни при чем. Этим вы пошли в мать. Она так же домогалась Мида, как вы — Занзибара. Но не бойтесь, об этом никто не узнает. Слушайте меня: масса Аполлон поймал Занзибара у реки, когда тот пытался убежать, вот Занзибар и всадил в него пулю. Запомните: так все и было!
Лукреция Борджиа подняла обеими руками большую кастрюлю с горячей водой, принесла ее в кабинет и поставила на пол рядом с кушеткой. Однако Софи не позволила ей прикоснуться к телу Аполлона. Она сама с нежностью расстегнула пуговицы и сняла с него верхнюю одежду и белье, удивляясь, как быстро окоченело тело. Зрелище обнаженного трупа заставило ее упасть рядом с кушеткой и разрыдаться.
— Да, красивый был мужчина! Кто ж вас осудит за любовь к нему? — Лукреция Борджиа отжала тряпку, провела ею по телу, потом вытерла его сухим полотенцем и попыталась перевернуть, однако это оказалось ей не под силу.
— Помогите мне, — обратилась она к Софи. — Уж больно тяжел.
Вдвоем они перевернули тело на живот. Лукреция Борджиа вскрикнула и показала на черное пятно на бедре Аполлона.
— Раньше вы этого не видели?
— Не видела. — Софи вытаращила глаза на пятно, похожее на отпечаток черной пятерни.
— Знаете, что это такое, миссис Софи?
Она покачала головой, хотя ей были отлично известны пересуды кумушек насчет черных родимых пятен.
— Это значит, что он черномазый! В нем текла негритянская кровь. Такой же ниггер, как я, поэтому такой могучий. Не нужен ему черный гроб с серебряными ручками. Обойдется и сосновым, как все негры.
Софи выпрямилась и аккуратно вытерла слезы. Она нежно прикоснулась к черной отметине, которую Аполлон при жизни так тщательно скрывал. Когда она повернулась к Лукреции Борджиа, та увидела на ее лице ярость.
— Запри свой лживый рот на замок! Не ты здесь распоряжаешься, Лукреция Борджиа. Он — мой муж, он меня нежно любил. Он боготворил землю, на которую ступала моя нога! Ты забыла? Подумаешь, черное пятно! Из-за него человек еще не становится ниггером. Он был французом, он приплыл из Франции и собирался забрать меня туда. Он сделал бы меня княгиней, надел бы на меня бриллиантовую корону, представил бы императору. Если ты еще раз скажешь, что он был черномазым, я тебя вздерну и велю высечь, помяни мое слово! Одень его и пошли Брута в Бенсон за самым лучшим гробом, сколько бы он ни стоил. Из чистого золота, если только у них такой найдется, — для него и этого мало! Драмжера пошлешь к преподобному Хаззарду, чтобы тот приехал на похороны. Он — мой муж, Лукреция Борджиа, а никакой не черномазый. Делай, как тебе говорят, и держи язык за зубами. Гляди мне!
Она с рыданием побежала наверх, в комнату Аполлона, и упала на его незастеленную постель, зарывшись лицом в его ночную рубашку, которую он бросил второпях. Рубашка сохранила его запах, и ей показалось, что он снова с ней.
36
Войне конец! Генерал Ли сдался в Аппоматтоксе генералу Гранту; рабству в Соединенных Штатах тоже пришел конец. Через несколько недель после подписания перемирия слухи о нем достигли сонной фалконхерстской заводи. Драмжер сообщил эту новость Софи — единственной помимо его самого и Маргариты обитательнице Большого дома, а также населению Нового поселка, разросшегося в крупную деревню.
Софи отнеслась к событию с тем же безразличием, с каким встречала после смерти Аполлона все известия, даже собственную беременность, совершенно неожиданную, учитывая ее возраст, которая причиняла ей теперь столько неудобств. Зато в Новом поселке сообщение Драмжера стало поводом для праздника: в центре деревни был устроен огромный костер, из укромного места извлечено несколько кувшинов кукурузной водки. Ведь жители Нового поселка отныне перестали быть рабами! Они превратились в свободных людей, их дети не изведают неволи. Теперь никому не заставить их стоять на аукционном помосте; никто не будет сдергивать с них одежду, их тела не станут ощупывать ни приценивающиеся к живому товару покупатели, ни любопытные. Им не придется больше называть белых «хозяевами». По словам Драмжера, они были теперь ничуть не хуже белых, они перестали считаться животными. Они — люди! Столь грандиозное событие нельзя было не отпраздновать. Жители Нового поселка, прыгая вокруг жаркого костра, во всю глотку вопили: «Свободны! Свободны!»
Утратив белых господ, они признали своим предводителем Драмжера. Ведь он жил в Большом доме, который, несмотря на их новый статус свободных людей, по-прежнему казался им белоколонным символом власти и порядка. Однако от горделивого прежде Фалконхерста теперь осталось одно воспоминание. Его былое могущество перешло в область преданий. Битком набитые невольничьи бараки теперь пустовали, лишь в хижине на краю бывшего невольничьего поселка по-прежнему жила Жемчужина. Даже немногие рабы, сохранившие верность хозяевам и жившие здесь, пока шла война, теперь разбрелись. Одни ушли куда глаза глядят, другие перебрались в Новый поселок, где каждый сколотил себе из чего попало хижину, и разделили между собой фалконхерстские поля на участки по нескольку акров в каждом, чтобы, обрабатывая их, добывать себе пропитание.
Мужчины Нового поселка согласились на лидерство Драмжера, несмотря на его молодость. Ведь его одежда, доставшаяся ему после Хаммонда и Аполлона, была лучше, чем их, он ходил обутым, тогда как они были босы, он владел грамотой, бывал в Новом Орлеане. Все это, вместе взятое, давало ему неоспоримое преимущество. Однако было еще одно обстоятельство, перевешивающее все остальные: он был единственным негром (кроме Маргариты, которой можно было пренебречь), жившим в Большом доме.
Лукреция Борджиа, закулисная властительница, сошла в могилу. Она сдержала обещание и скончалась в Большом доме. Как-то промозглым зимним утром она встала, оделась и спустилась в кухню, чтобы разжечь огонь в плите. На плите стояла большая сковорода с кукурузными лепешками, пузырился суррогатный кофе из лущеной кукурузы и патоки. Стол был накрыт на четверых, так как Софи теперь ела в кухне вместе с Лукрецией Борджиа, Драмжером и стариком садовником Мерком. Но Лукреции Борджиа в это утро уже не довелось позавтракать. Драмжер, спустившись по задней лестнице из спальни, в которой раньше почивал Хаммонд, а потом Аполлон Бошер и где теперь разместился он, нашел ее на кухонном полу бездыханной. Она была последним осколком прежнего Фалконхерста. Теперь от него не осталось ровно ничего.
Софи настояла, чтобы Лукрецию Борджиа похоронили на семейном кладбище. Драмжер, переполненный жизненными силами, совершенно не думал о смерти. Он и представить себе не мог, что смерти под силу обуздать его могучее тело. Однако он знал, что конец неизбежен, и очень хотел, чтобы в свой срок его мать, а потом и он сам легли в ту же землю, где покоился его отец.
Брут не жил больше в Большом доме и совершенно устранился от управления тем, что было некогда плантацией Фалконхерст. Еще до окончания войны он выстроил себе в Новом поселке удобную хижину и без труда подыскал сожительницу. Он отрезал себе несколько акров лучших земель на плантации и возделывал их даже прилежнее, чем трудился прежде. Теперь ему было нужно одно — чтобы его оставили в покое и не покушались на его коня, двух коров, мулов и стадо свиней, которых он прихватил с собой, покидая Большой дом. Софи не возражала: все вокруг рушилось с такой стремительностью, что утрата еще нескольких голов скота казалась ей мелочью.
Впрочем, теперь, когда не стало Аполлона, ей уже ничто не казалось существенным. Она перестала обращать внимание на свою внешность и день-деньской не снимала ношеный ситцевый халат, не заботясь даже о прическе. Почувствовав голод, она набрасывалась на еду, пила, когда испытывала жажду, спала, сморенная усталостью. Когда ей требовался мужчина, под боком всегда был Драмжер. После гибели Аполлона ей одно время — казалось, что она никогда больше не захочет близости с мужчиной, однако быстро выяснилось, что ей достаточно только о нем подумать, чтобы ее охватила похоть. Кроме Драмжера, рядом не было ни одного пригодного существа мужского пола, и его нежелание было преодолено подкупом. Отцом ребенка, которого она нехотя вынашивала, был Драмжер.
Как личность Драмжер интересовал ее ничуть не больше, чем прежде Занзибар. Однако он был животным мужского пола, способным удовлетворить ее чувственность, и, покупая его услуги, она на время отвлекалась от преследующих ее мыслей об Аполлоне. То, что ей приходилось дорого платить за милости Драмжера, мало ее беспокоило. Когда он потребовал оставшиеся от Августы золотые серьги, она охотно отдала ему их в качестве платы за месяц еженощного обслуживания. Она не только отдавала ему драгоценности, но и позволяла их носить — в частности, проколола ему мочки ушей иглой, в которую вдела белую шелковую нитку. При всей своей неуместности в его черных ушах, эти сверкающие камешки служили постоянным напоминанием об удовольствиях, какими он ее одаривал. За серьгами последовали и другие ценности, доставлявшие Драмжеру огромную радость, хотя он и не мог их носить. Он не знал недостатка в женщинах и был избавлен от необходимости расплачиваться за их благосклонность, поэтому прятал драгоценности Софи в коробку из-под конфет, зарытую в землю вместе с рваным саквояжем, набитым золотыми монетами.