Ночь оказалась грустной и полной разочарований.
* * * * * * *
К домику хозяин острова и его гостья вышли почти затемно. Закат уже отгорел, по небу медленно разливалась черничная ночь, и лишь узкая карминная полоска продолжала держаться над морем, не желая тонуть в тирренских водах. Пока Марта с поддержкой Лино ковыляла в полутора сандалиях к ожидающей её семье, она всё время старалась разуверить подозрительного итальянца, уверенного, что гостья действительно пыталась спрыгнуть со скалы. Её версию о том, что молодая женщина самым банальным образом замечталась, гуляя по краю с закрытыми глазами, он отметал как глупую, несущественную и просто невозможную. В конце концов, Марте всё же удалось уверить его в своей психической состоятельности – она напомнила, как едва не наступила на мужчину, когда подобно зачарованной Эльзе пробиралась сквозь травы по дороге к маяку.
Остаток пути прошёл за очередной словесной экскурсией – лёгкой, непринуждённой и интересной. Лино рассказывал невероятно захватывающе, заставляя слышать только себя, свои слова и, главное, воспринимать их. Никакой неловкости или смущения от того, что она гуляет по острову ночью с незнакомым мужчиной средних лет, Марта не испытывала. Ну, идут под руку, при этом он поддерживает её на крутых подъёмах, не давая упасть из-за слетающей с ноги сандалии. Ну, разговаривают о деревьях, янтаре и прибое. Ну, нет никого вокруг, только поздний вечер, шелестящая листва да прохладный ветер, пахнущий чем-то пряным. И что?
А вот семья была совершенно иного мнения.
Где тебя дьявол таскал?! – мать, явно заметившая исчезновение блудной дочери, бросилась к ним, как только два силуэта появились из-за поворота.
Я сандалию порвала, – Марта со смехом указала на несчастную обувь. – Всё же её турки шили, а не шведы, как меня продавщица убеждала!
А позвонить ты не могла?!
Куда, по-твоему, я телефон бы засунула! – Марта, вновь начиная злиться, подёргала себя за подол платья. Короткого, скорее серого, чем бежевого после долгой прогулки, и совсем не имеющего карманов.
О господи, мы так за тебя переволновались!
Я слышу, – не сдержалась Марта. Из-за дома как раз доносились голоса, распевающие что-то на французском с яркой примесью немецкого сопрано – у Регины был хороший голос.
Анна, я же говорил, что с нею всё в порядке! – из-за дома появился уже подвыпивший, и потому счастливый Анри, отец Венсана. – Пойдёмте все к столу! Лино, дружище, а вы тут каким образом? Вернули заблудшую овечку в стадо?
Я не… – начала было Марта, но её спаситель поспешил встрять:
С радостью приму ваше приглашение, – Лино, широко улыбнувшись, чуть подтолкнул девушку. – Bella signora, вы же сами предлагали мне присоединиться к вам вечером. Неужели теперь вы забираете своё приглашение?
Вот ещё! Я буду бесконечно рада, если вы поприсутствуете на празднике интернационального единения! – чуть ехидно заявила Марта и направилась в сторону сада, нарочито хромая в порванной обуви. Подобравшись и настроив себя на боевой лад, словно на визите у стоматолога, она шла туда, где горели свечи и фонарики на деревьях, где обнявшиеся Сандра и Венсан что-то жарко обсуждали над туристическим каталогом, наигрывал на гитаре Этьен, а Регина задумчиво крутила в пальцах бокал красного вина. Белое, а точнее «лучшее в мире мозельское»13, она недолюбливала.
Я хотела у вас кое-что спросить, – взяв кусок лепёшки и пододвинув стакан с виноградным соком, Марта повернулась к хозяину Марасы. – Если дом вы сдали моей семейке, а на маяке не появляетесь, то где…
Где живу? Пока – разумеется на маяке. Собственно, дав вам полчаса, чтобы вы могли насладиться видом без постороннего присутствия, я направился ужинать и, как видимо, успел точно вовремя. А это блюдо немецкой кухни? – он со странным выражением лица поддел пальцем край миски.
Это польский бигос, – шепнула Марта. – Мама его готовила, потому что должен был приехать отец. Но он не явился, так что…
Так что это, пожалуй, останется дожидаться своего обожателя, – Лино с содроганием отодвинул от себя миску с тушёной капустой, колбасками и салом. Марта хихикнула – кроме отца это нечто в семье никто не любил. Он же был готов поглощать его кастрюлями в любой момент жизни. Ночью разбуди – и то не откажется. Поэтому у неё с детства в голове крепче иной занозы засела ассоциация– все взрослые мужчины едят бигос. Какое же счастье, что Лино оказался счастливым исключением!
В принципе, любезный хозяин острова сам по себе являлся сочетанием исключений. Не моложе сорока лет, но держащий себя в форме. Явно два дня пропускавший бритьё, но не выглядящий запущенным. Невысокий, но и не приземистый. Крепко сложенный итальянец в возрасте со странно бледной, для живущего на юге, кожей и чёрными, коротко стрижеными волосами с неровной линией роста и небольшими залысинами надо лбом. Они придавали ему немного неаккуратный, чуть взъерошенный вид, позволяющий заподозрить, что синьор Лино не был таким уж серьёзным и солидным мужчиной, каким казался поначалу. К тому же, его синие глаза порой казались слишком юными и яркими, порой – принадлежащими старику и тёмными почти до черноты.
Перестав вглядываться в лицо итальянца, с умеренным любопытством изучавшего предложенное ему угощение, Марта поспешила вернуться к светской, то есть безопасной, беседе:
Значит, из-за меня вы так и не поели, – вздохнула она, чувствуя себя виноватой.
Ну, зато сейчас я могу немного подкрепиться перед обратной дорогой, – мужчина отмахнулся от её слов, – а она будет долгой, потому что я не люблю гулять, используя прямые пути. Вам налить белого или красного вина, signora?
Сок, если дотянетесь, – попросила Марта и взяла следующую лепёшку.
Вы не пьёте вино? – удивился Лино. Кажется, для итальянца это было чем-то невозможным и походило на изощрённое оскорбление.
Уже не пьёт, – Регина отставил в сторону свой бокал и с выражением чуть высокомерной усталости посмотрела на насторожившегося итальянца и тут же вспыхнувшую от злости Марту. – А я, пожалуй, не откажусь от ещё одного бокала «Фальконарди». Под креветки с сыром – самое то!
А под твоё платье – нет, – Марта разорвала тонкую лепёшку напополам. – Как бы подружка невесты не встала у алтаря в бархатном пончо! Не стоит забывать о своих обязанностях.
Именно, – сухо ответила Регина. – Обязанности сестры и дочери ещё никто не отменял, Марта. Так что жуй фокаччу и пей свой сок. Желательно – молча.
Регина, ты не поможешь мне? – Венсан, оторвавшийся от каталога, тут же потянул к себе подругу невесты. – Мы никак не можем договориться по поводу штор. Будешь третейским судьёй! – Марта понимала, что он прекращал назревавший скандал и она была ему благодарна за это. Благодарна и Лиде, шлёпнувшей мужа по спине, когда тот попытался влезть в разговор девушек. Была благодарна маме, старательно делающей вид, что всё в порядке. Была благодарна даже Сандре, которая так и не оторвала голову от каталога. И Этьену, продолжавшему перебирать струны. Получалось это у него плохо, гитара совсем не держала строй и издаваемые ею надрывные звуки навевали тоску и воспоминания о холодном Дармштадте.
Позволите, юноша? – Лино вопросительно глянул сначала на Этьена, а потом на гитару.
Конечно! Это ведь и так ваша… Собственно, я взял её в одной из комнат, пытался вспомнить старые навыки, – парень виновато развёл руки. Мол, навыки так и не пожелали возвращаться. Хозяин острова согласно кивнул и, перехватив гитару, пробежался по струнам. Подкрутил колки, лёгкими прикосновениями проверяя настрой, и заиграл. Плавный перебор струн, будто последняя проверка, был лёгким и ощущался как ещё одно дуновение ветра, на этот раз слышимое и печальное.
Volevo stare un po’ da solo
per pensare tu lo sai…
ed ho sentito nel silenzio
una voce dentro me…
e tornan vive tante cose
che credevo morte ormai…
У синьора Лина оказался приятный голос, вторящий низкому напеву старой гитары. Мужчина не кривлялся, как любили многие итальянцы, а карнавальные страсть, отчаяние и ярость отсутствовали. Он пел спокойно и немного печально, приятным баритоном разгоняя сгустившиеся над столом тучи.
Марта рвала уже вторую лепёшку, неотрывно глядя наверх, в тёмное ночное небо сквозь ветви деревьев, на сияющий огонёк фонарика, на покрытый наплывами коры, искривлённый ствол. Так дурацкие, глупые слёзы хотя бы не проливались ей на лицо! О, нет, она еле сдерживала себя не из-за дуры Регины, не из-за её слов и того, что никто не окоротил подвыпившую идиотку. Мама всегда твердила – «Наша семья не повод для пересудов! Даже если ты убьёшь канцлера, я сама засужу тебя или даже отправлю в Штаты, куда-нибудь, где есть смертная казнь, но лаять на тебя кому-то со стороны не дам!». Видно, времена меняются. Когда-то за кусок кровяной колбасы в пост можно было попасть в ад, теперь же…
Нет, не это всё было причиной слёз.
E chi ho tanto amato
dal mare del silenzio
ritorna come un'onda
nei miei occhi,
e quello che mi manca
nel mare del silenzio
mi manca sai molto di più…14
Лино так пел… Марта не понимала слов, но чувствовала печаль песни. Она проникала внутрь, разливалась по всему телу, отравляла кости, изъедала лёгкие, свёртывала кровь. Горло перехватывало от звуков голоса Лино, от того, как шептали струны старой гитары. Если бы Марта знала, о чём он поёт, то точно утонула бы в собственных глупых слезах. А он продолжал вызывать плач струн лёгкими прикосновениями, заставлял дрожать от переплетения музыки и голоса, и знать не знал о том, что творит его песня!
Марта чувствовала, знала, что он поёт о чём-то важном, необходимом как воздух, но не понимала ни слова. Не могла запомнить ничего из чужой речи, такой мягкой и певучей, лишённой французского грассирования, немецкой жёсткости, польского шипения или сухости английского языка.