Когда Лино замолчал, а вслед утихли звуки гитары, Марта только сглотнула, отворачиваясь, чтобы никто не увидел её опухших от слёз глаз и дрожащих губ. Позорище…
Как грустно. И красиво, – Сандра тепло улыбнулась синьору Лино. – Вы потрясающе поёте.
Не придумывайте. Просто на фоне «Santa Lucia» … – он не договорил, так как все гости зашлись хохотом. О, эта песня неслась отовсюду, и спорить с ней могла только «Bella Ciao».
Марта, ты чего? – Анна Ляйтнер наконец обратила внимание на свою дочь.
Кажется, кто-то решил воспользоваться моментом и подобраться к во-он тем бутылкам с вином! – Регина вроде бы прошептала это подруге на ухо, но так громко, что услышали все.
Ну да, здесь же нет силиконовых формочек, а что ещё может привлечь её внимание! – в той же манере ответила Сандра, даже не глядя на сестру. – Хотя, рядом есть «кто»…
Марта? – Анна стрельнула недовольным взглядом в сторону младшей дочери, а затем с беспокойством посмотрела на хозяина острова, делающего вид, что он ничего не слышит и не понимает. Старая немецкая поговорка напоминала, что своё грязное бельё следует стирать только дома, и Анна уже начала сожалеть о том, что одно «запачканное платье» оказалось здесь, на Марасе. – Ты меня слышишь? Всё в порядке?
Фонарик… красивый… – она повернулась, посмотрела на мать сухими глазами и, поднявшись, подошла к кувшину с соком. – Я заслушалась, мама. Всё хорошо.
О, да. Умение прятать следы слёз было доведено Мартой до совершенства!
Вот, возьми капонату с орешками.
Нет, мам, спасибо, – она вернулась на прежнее место, прижимая к животу тяжёлый кувшин. Прошла мимо Регины, на которую хотелось опрокинуть всё содержимое, мимо сестры, сдерживая желание треснуть ту стеклянным сосудом по затылку. С размаху, так, чтобы проломился череп, чтобы яркие потёки сока смешались с красно-серой жижей её мозга, чтобы аккуратно подведённые глаза закатились, мёртвые и пустые!
Марта села на прежнее место и с улыбкой налила себе сок, продолжая держать перед глазами дивную картину. Спокойная, вежливая девушка из приличной семьи. Главное – помнить голос синьора Лино, помнить то, как он поддерживал её во время возвращения к дому. Тогда можно было вообразить, что надёжная и крепкая рука по-прежнему не даёт ей упасть. Хотя, ниже падать ей было уже некуда.
* * * * * * *
Всё. В Неаполь больше не ходим, – Бо, то и дело сверяясь с компасом, мрачно поправлял такелаж. – Сучьи дети!
Идиоты, – Феличе, сидевшая в вечернем платье на палубе, печально вздохнула. – Хоть бы для вида деньги с собой принесли. Иначе как они хотели нас взять?
Понятия не имею, – немного сердито ответил мужчина – Переодевайся, чего расселась?
Я грущу, – она снова вздохнула, подтверждая свою занятость, и с тоской посмотрела на ночное небо, снова начавшее копировать тёмные воды Тирренского моря. – Все надежды пошли прахом. Ни новых платьев, ни новых впечатлений. Я хотела посетить Гранд Палаццо, там открылись английские салоны. Хотела дойти до Старого Города, а ещё – до Обсерватории Каподимонте. Помнишь, две недели назад мы смотрели старый атлас звёздного неба? Легенды про людей, ставших звёздами, и про богов, изгнанных с небес… – она мечтательно прикрыла глаза и улыбнулась, погружаясь в воспоминания. Её лицо разгладилось, исчезли морщинки на лбу, и вся она – и позой, и внешним видом – стала походить на бронзовую статую, зачем-то одетую в синее короткое платье.
Эй! Фели! – Бо резко окликнул её. – Хватит. Опять уходишь в себя?
Ну, там интереснее… – лениво ответила она, не раскрывая глаз.
Тебе это только кажется, – Бо подошёл к ней и уселся рядом, будто забыл об управлении иолом. Кораблик шёл по курсу, его паруса ловили ветер и Неаполь с его огнями, неудачными сделками и несбывшимися надеждами остался далеко позади. Казалось, что иол движет скрытый в воде двигатель, что он идёт быстрее, чем должно были идти обычное судно. Словно само море несло его, и не только ветер, но и волны, меняя своё направление, подгоняли его, вели по выверенному курсу. – Разве ты хочешь снова потеряться, Феличе?
Нет, – она вздохнула и, обхватив колени руками, опустила на них подбородок. – Но тут скучно. Даже домой хочется!
Ну, если мы больше не будем отвлекаться, то будем дома к вечеру пятницы. Хочешь?
Нет, – Феличе вдруг скривилась, словно вспомнила о чём-то неприятном. – С пустыми руками?
Почему с пустыми? Ларец же я забрал! Или ты имеешь в виду нашу неудачу?
Ну да, – она кивнула. – Может, всё же рискнём?
Предлагаешь отправиться погулять по земле?
Немножко. Давай проведём пару дней в Сан-Эуфемии? Всё веселее, чем тащиться домой, поджав хвост!
Давай, – легко согласился Бо. Оглянувшись назад, туда, где исчез Неаполь, он вполголоса проговорил: – Конец свиданья мне, увы, неведом. Растаял мимолётный сон и следом награда улетучилась моя…15
Вот именно! Должна же быть награда? Сколько дней мы искали нужное место по старой карте? Насколько глубоко ты нырял сегодня? Да ещё и возился опять со мною все эти дни! А тут ни веселья, ни денег, ни удовольствия!
Не скажи – давно мне не приходилось так быстро бегать, – Бо тихо рассмеялся. Любая схватка, противостояние, любая борьба горячили ему кровь, напоминали о жизни, в которой этого было раньше так много! Поэтому он тоже не горел желанием просто так возвращаться домой. Он не считал ночную неудачу поводом поджимать хвост, но и оставшиеся пустыми руки вызывали то же неудовольствие, что и у Феличе. Добыча должна быть! А поднятые со дна моря сокровища не добыча, это приманка.
А я не люблю бегать. Юбка, знаешь ли, задирается.
Носи длинную.
Я в ней путаюсь, – она шмыгнула носом и, вытянув ноги, положила голову Бо на плечо. – Ты ведь знаешь, что я неуклюжая. Потому и ношу высокие каблуки, что на них мне приходится постоянно думать о походке, о том, какую ногу ставить следующей и что надо смотреть на дорогу. Тренировка!
Раз ты так любишь тренировки, то прочти-ка мне ещё пару страниц!
О, нет! Ну, Бо…
Почему я должна читать эту бредятину? Это же невозможное занудство! Гадость!
А теперь скажи так, чтобы это звучало прилично.
Бо, играя с ножом, сидел у стенки кокпита. Вверх-вниз. Вниз-вверх. Боевой клинок с веретенообразной рукоятью мелькал в свете фонаря, подвешенного над головой. То бросит блик лезвием, то исчезнет в темноте, то вновь появится в ладони, сжатый за самый кончик обоюдоострого клинка.
Почему я вынуждена читать, – напряжённым, обиженным голосом заговорила Феличе, – этот бессмысленный текст, схожий с бредом умалишённого? Он зануден, скучен и невозможно противен!! Так лучше?!
Намного. Говори, учись доносить свои мысли более сложными конструкциями. Изъясняться на жаргоне торговок и мусорщиков ты уже умеешь, так развивайся дальше! Ты ведь узнаёшь новые слова, сравнения, речевые обороты. Ты запоминаешь их, проговаривая вслух. И даже если ты не будешь применять их в повседневной жизни, то в нужный момент сможешь использовать. Неужели ты действительно считаешь, что одной улыбкой сможешь решить все проблемы?
Я могу ещё завизжать, заплакать и засмеяться, как горлица, – она, скорчив постно-невинное личико, изобразила «ангельский» смех приличной девицы. Бо сделал вид, что его тошнит.
Я и так это знаю. Все мы знаем. Но раз тебе дан шанс стать кем-то иным и совершенно другим, то разве не стоит им воспользоваться?
Ты говоришь так, как будто мы не уже… – начала она, но Бо прервал Фели. Резко повернувшись к ней, от чего женщина содрогнулась всем телом и отпрянула назад, Бо медленно произнёс:
Нет.
Неправда! Я не такая, какой была раньше! Я другая, совершенно другая!
Ты правда так считаешь? Разве изменения происходят лишь по чужой воле? Без личного участия? Да и что изменилось? Ты говоришь, думаешь, понимаешь происходящее… но этого недостаточно! Этого мало! – одним движением кисти он метнул нож и тот, сердито гудя, вонзился в борт иола. Феличе сжалась, прижимая к груди старую книгу и глядя на него с удивлением и обидой, но без страха. Бо она не боялась, и, наверное, не было такого дела, проступка или прегрешения, которые могли бы заставить её утратить доверие по отношению к нему. Никогда. – Ты не смотришь дальше, чем вчера. Ты не знаешь больше, чем вчера. Ты дышишь так же и тем же, ты такая же. А ты, милая, милая Феличе, если хочешь всё же стать другой, абсолютно другой, должна все время идти дальше, делать больше, смотреть шире и говорить громче. Потому что в самом начале ты ничего этого не делала, и чем дольше ты будешь стоять на одном месте, тем быстрее ты окажешься тем же, кем была в начале. Никем. И надо, надо идти! Понимаешь?
Да, – она кивнула, чуть поджимая губы. Её начинало мучить чувство досады. На себя. На свои лень и забывчивость. На то, что стремлений и целей, как таковых, у неё не было. Мечты, воспоминания, любование моментом… Это всё тянуло её на дно, «в себя», а оттуда было так досадно возвращаться в зачастую скучный мир! Мир, который был настоящим, и который ей подарили за просто так. И его надо было ценить и держать крепче, чем зеркало с Боадицеей.
Поэтому читай. Вслух. И не смей нырять в себя. Тебе ясно?
Да, Бо, – она кивнула. – А… а ты? Ты тоже идёшь?
Да, – мужчина усмехнулся, подошёл к борту и выдернул нож. Он смотрел не на Феличе, а на бело-жёлтый, словно выточенный из цитрина, надколотый шар убывающей луны. Только он был ярким, светлым пятном в окружавшей иол темноте. Как и в его жизни – наивная и глупая, иногда излишне жадная, полная недостатков, но живая и драгоценная сердцу Феличе. – Каждый день. Потому что иначе слишком легко вернуться к тому, каким я был. А это хуже, чем стать выродком, убийцей или безумцем.
Почему?
Я был всеми тремя сразу, давным-давно. И был никем и ничем, – Бо сунул нож в чехол, потянулся, размял плечи и подошёл к перегородке кокпита, где лежали его вещи. Подняв небольшой свёрток, он подмигнул Феличе. – Каждому своя тренировка.