Ущербная луна медленно катилась мимо пуховых облаков, сверкала драгоценными гранями, как осколок сновидения Феличе. Плескали о борт кораблика волны, спокойные и ровные, как дыхание Бо. Рассудительность и спокойствие. Мечтательность и ночная, сладкая леность. Нежная южная ночь раскинулась по поверхности моря, обнимая своими чернильными, в алмазной россыпи, руками и воду, и небо, и глупых людей. Тёплый ветер нёс брызги пены, запахи соли и бронзы. Наигравшись с водой, он то и дело с любопытством ерошил чёрные локоны женщины, взахлёб читавшей вслух. Перед ней, обнажившись по пояс, кружился по тесной палубе мужчина. На левую руку была намотана рубашка, которую отсветы фонаря то и дело окрашивали в рыже-алый цвет, а правая сжимала то ли слишком длинный кинжал, то ли маленький меч. Резко выгнутая крестовина напоминала рога и была направлена в район острия, а треугольное лезвие, словно длинный язык животного, лакало вместо крови ночной воздух16. Тяжёлый клинок рубил, колол, обманывал и нырял, подчиняясь крепкой руке, держащей черен оружия. Иногда он проносился совсем рядом с Феличе, единожды от его порыва перелистнулись страницы, от чего женщина возмущённо вскрикнула – потерянную строчку пришлось долго искать. Бо только улыбался ей. Он кружился, прыгал по палубе, сражаясь с ночью, скрываясь за парусами, мачтами и кокпитом. Он наслаждался движением, которого так и не получил этой ночью – побега от полиции ему было явно мало!
…меня ж иссушает, томя, к милой Гликере страсть! – уже запинаясь, дочитала Феличе и захлопнула книгу. – Я молодец? Я молодец! Я заслужила награду? Заслужила. Хочу вина!
Сейчас! – крикнул ей с мыса иола Бо, куда он отступил от невидимого противника. – И вино тебе будет… и…
Птицы, – вдруг деревянным голосом произнесла Фели, глядя на луну.
Что? – Бо замер, опасно наклонившись спиной вперёд над бортом. Под ним проносились волны, и брызги то и дело оседали на его волосах, словно море пыталось коснуться его.
Птицы, – повторила она и указала книгой, всё ещё не веря в увиденное. Бо выпрямился и посмотрел в нужную сторону. Пересекая сияющий силуэт убывающей луны, в их сторону неслась большая стая птиц – бесшумно, стремительно и неуклонно.
Не должно их тут быть, – процедил Бо и откинул назад влажные от морских брызг волосы. – Ни птиц, ни ещё какой чёртовой живности.
Не должно, а есть! – взвизгнула женщина и вскочила на ноги. – Мать их перемать, откуда?!
Следи за языком!
Но я же…
Потом, всё потом, если обойдётся.
Бо успел лишь намотать на руку рубашку покрепче и подхватить меч, как птицы обрушились на иол. Они рвали когтями паруса, впивались клювами в такелаж, стараясь размахрить или ослабить крепкие канаты, нападали на людей. Распростёртые крылья, безумные глаза и птичий гвалт разом убили нежную, тихую ночь. Феличе отбивалась от них книгой, каждым ударом отбрасывая от себя по одной-две пернатых бестии. Особого вреда им это не причиняло, но зато мешало лезть когтями в лицо и волосы.
Ненавижу птиц! – яростно крикнула она, когда одна из них всё же задела её, оставив на предплечье две длинных и глубоких царапины. – Мерзкие, гадкие птицы! – подхватив так и оставленную под бизань-мачтой корзину из-под апельсинов, Феличе швырнула её в сторону трёх мерзавок, успевших безнадёжно испоганить парус бизань-мачты. Корзина врезалась в них, сбила вниз, и после того, как две птицы с криком сорвались с палубы, одна осталась лежать, слабо дёргая крыльями. – Мой иол!
Наш, – сцепив зубы, поправил её Бо, которому пришлось ещё хуже – проклятые птицы нападали так, будто застали за разорением гнёзд или, что более вероятно, были натравлены именно на него. Они рвали когтями спину, целились клювами в глаза, в лицо, старались оглушить мужчину и сбить с толку. Бо снова крутился на месте, рубил и колол, но теперь не воздух, а пернатых обезумевших бестий. Клинок давно покрылся багрянцем, к нему прилипли мелкие перья и пух, а обмотанная вокруг левой руки рубашка превратилась в лоскуты. Не вымышленный, а настоящий бой захватил его, зажёг в зелёно-голубых глазах неистовые искры. Не рыжеватые, как утром, не солнечно-лёгкие, а багровые и тяжёлые, как срывавшиеся с его меча капли крови. Серые в темноте, освещённые лишь качающимся светом фонаря да неверным светом ныряющей в облака луны, птичьи силуэты то кружили вокруг Бо, то срывались в сторону, набирая скорость, и снова атаковали.
Бо! – измученная Фели попыталась докричаться до него.
Птицы бесконечно нападали на иол, будто слетались на него со всего побережья, так их было много, а силы у женщины начали заканчиваться. Убегать от людей было весело, отбиваться от обезумевшей стаи – нет.
Бо! – она еле успела увернуться от спикировавшего на неё крылатого мародёра, сбила истрёпанным, окровавленным томом птицу на палубу и принялась её топтать. – Toro!
Что?! – наконец откликнулся он, сумев отвлечься от охватившей его горячки. Одна за одной птицы падали вокруг него, их маленькие тела устилали палубу – раскинутые крылья, жалобно распахнутые клювы, скрюченные лапки, мёртвые глаза. Перемешанные, разрубленные, раздавленные, они мешались под ногами, и мужчина едва не спотыкался о них, то и дело давя останки потемневшими ботинками. Отшвырнув от себя очередную пернатую гадину, Бо еле успел прикрыть лицо остатками рубашки, рубанул мечом и принялся продвигаться к Феличе. – Проблемы?
Конечно! – гневно выкрикнула она, тряхнула всклокоченными, усеянными перьями волосами и отбила книгой рвавшую парус крылатую тварь. – Они изгадили паруса! Засрали палубу! Порвали моё платье!! – голос женщины сорвался, и вопль оказался исполнен самым истошным фальцетом, на какой она была способна. Феличе схватила вернувшуюся к своему подлому делу птицу за хвостовые перья и швырнула на палубу. От второго удара та забилась на досках, пытаясь подняться в воздух, но на неё тут же обрушились сверху пинки тяжёлыми туфлями. – Мы их можем всю ночь гонять, они всё не кончаются!
Скоро кончатся, – засмеялся Бо и, больше не обращая внимания на гвалт и атакующих его птиц, сунул Феличе в руки свой меч, после чего с места прыгнул за борт, подняв кучу брызг.
Ненавижу! – прошипела женщина, неловко перехватывая тяжёлый клинок и, как дубиной, отбивая лезущую к ней пернатую сволочь. – Ненавижу вас!! – она завизжала так, что ближайшие птицы в полёте отшатнулись от неё, с криком перелетая на ближайшую мачту. Растрёпанная, в рваном платье, исполосованная когтями, Фели с бешенством лупила даденым оружием по всему, что попадало под руку. Меч оттягивал ей руки, тянул всё время то в сторону, то вниз и она постоянно промахивалась, задевая мачту, борта, оставляя зарубки на палубе и пластуя уже мёртвые тела. – Как же я… – очередной замах повёл её в сторону, она врезалась в бизань-мачту, отчего с той сорвалось несколько летуний, – …вас всех… – широко замахнувшись, Феличе задела вант, разрубив его, и махом рассекла усевшуюся на канатную бухту птицу, – ненавижу!
Она снова занесла меч, не обращая внимание на рвущиеся к ней пернатые и когтистые тела, уже давно утратившие сходство с гордыми и прекрасными хозяевами неба. Море вздрогнуло. Из самой глубины, с далёкого, тёмного дна донёсся тяжёлый, низкий гул. Он быстро поднимался, приближался к осквернённому иолу и замершей на палубе женщине. Словно кто-то рвался наверх, к ночному небу и воздуху, полному перьев, пуха и запаха крови.
Кораблик качнуло и Фели, не устояв на ногах, рухнула вниз, прямо на растоптанные тушки. Палуба под ней затряслась, заходила ходуном и истошно орущие птицы, сорвавшись с места, бросились прочь. Вокруг иола вскипела вода и мощные потоки, выстрелив в небо, окружили заваленное птичьими останками судно. Они взметались вверх, сбивали птиц и утягивали их вниз, в вечно голодную пасть моря. Казалось, будто сокрытая в глубине пушка палила в небо, поражая далёких врагов.
Тихонько заскулив, Феличе по окровавленным перьям поползла в сторону кокпита, пытаясь укрыться от льющейся на палубу воды и мокрых тел, ещё слабо шевелящихся и хрипящих так, как никогда не хрипели птицы. Они ужасающе походили в этот миг на людей. Или на солдат – раненых, умирающих, брошенных обманувшим их командиров.
Когда очередной подводный залп заставил иол надсадно застонать, Феличе сжалась, прикрывая голову руками, но тут же вскинулась, испуганно смотря на собственные ладони. Мокрые, покрытые опухшими глубокими царапинами, они были пусты. Испуганно вскинувшись, женщина судорожно принялась оглядываться, разыскивая брошенный где-то меч. Только бы волна не утянула его в море! Бо будет в гневе! Бо будет расстроен…
Размазывая по лицу морскую воду в бесплодной попытке убрать мешающиеся пряди, Фели судорожно оглядывала палубу, выискивая золотистый широкий клинок, костяную тёмную рукоять и круглое навершие с красной эмалью.
Нет, нет… – неистово шаря руками по мокрым мёртвым тушкам, по склизким перьям, она искала так глупо потерянный меч. – Ну, пожалуйста! Он же расстроится… – дрожащими губами шептала она. – Нет…
Это? – перед её лицом в палубу вонзился тяжёлый мокрый клинок, заодно пригвождая к доскам разрубленную тушку. Феличе замерла, краем сознания понимая, что морская канонада закончена, кораблик больше не бьётся в конвульсиях, а смирно дрейфует на лёгких и зыбких волнах. Подняв голову, женщина посмотрела на стоявшего над ней человека, и радостная улыбка озарила измученное лицо.
Ты! – она тут же вскочила на ноги и бросилась обнимать своего спасителя. Находка меча радовала её даже больше, чем избавление от проклятых птиц. Ведь иначе Бо мог огорчиться!
Тихо, тихо! – человек засмеялся, ероша и без того всклокоченные волосы женщины. – Испугалась, да?
Разозлилась, – чуть капризно призналась Феличе, отступая от него.
Я вижу – ты порубила весь иол.
Нет существа страшнее, чем женщина в гневе, – голос Бо, донёсшийся с носа корабля, заставил их обоих улыбнуться. – И нет существа ленивее, чем ты, Дэинаи. Я еле дозвался! – почёсывая располосованное плечо, он показался из-за кокпита и приблизился к ним.