Стоять! – Бо тут же перехватил её. – Ты обещала не делать глупостей.
Но я должна узнать, что за…
Ты не должна – ты хочешь, а это очень разные вещи, Феличе. Ты в курсе, что будет, если ты перелезешь через эту оградку, и тебе навстречу кто-то выйдет?
Но это же гостевой дом! – возмутилась она, так и сидя полубоком на декоративном штакетнике. Маленький ребёнок, которому не дают залезть в чужой сад.
Да. А на калитке табличка – «Никого нет». И по закону твои действия могут считаться вторжением. Хозяева имеют полное право выстрелить в тебя. А если они в тебя выстрелят – то я их убью. И стоит ли твоё любопытство лишних жизней?
Нет, – она вздохнула и полезла обратно.
Стоит, но не сегодня, – Бо помог ей опуститься на землю, отряхнул бриджи от пыли, в которой Фели успела измазаться, и поправил сбившуюся блузку. – Следи за собой, пожалуйста.
Хорошо. Пойдём в другое место и спросим у местных про это место? – она, закусив губу, вопрошающе заглянула ему в глаза. Бо только вздохнул.
Тавтология.
А что это? – Феличе замерла, удивлённо глядя на него и Бо тут же поспешил подтолкнуть её, уводя подальше от дома. Пустой, будто давно заброшенный, он казался темнее, чем другие дома на тихой улочке. Только яркая вывеска бара, подсвеченная дешёвыми неоновыми лампочками, гудела и зловеще подмигивала, являя единственное живое пятно. Изображённый на ней мужик с тремя рыбьими хвостами и кривой рожей выглядел особенно погано, явственно намекая на неприятности, что могли ожидать внутри возможных посетителей. Из приоткрытого окна доносились отголоски шума, какие-то выкрики и струились змейки дыма – то ли сигаретного, то ли от начинающегося пожара.
Тавтология, моя дорогая Феличе, это тождественно истинное высказывание, инвариантное относительно значений своих компонентов или риторическая фигура, представляющая собой повторение одних и тех же или близких по смыслу слов.
А-а-а… Я не… – Феличе нахмурилась, усиленно пытаясь понять сложный смысл произнесённой фразы. – Э-э-э…
Не морочь девке голову.
Хрипловатый голос, донёсшийся со стороны гостевого дома, застал их врасплох. Бо, готовый ко всем неприятности после произошедшего этой ночью, обернулся держа руку на чехле с ножом. Фели же, взвизгнув, подпрыгнула и резко отшатнулась в сторону, выставляя сумку с вином как щит. Окно на первом этаже, то самое, в которое бились зонтики фенхеля, было распахнуто, и смутная человеческая фигура, скрытая мраком комнаты, следила за ними как древний призрак.
Чего встали? Проходите в дом, раз наконец припёрлись. Я включу свет. – И фигура скрылась в доме, оставив после себя лишь послевкусие испуга и осадок удивления – почему они не услышали шум открывающегося окна, почему не почувствовали чужое присутствие?
Настороженный и предельно внимательный Бо оттеснил себе за спину Фели и толкнул калитку. Она откинулась на петлях без всякого сопротивления, словно и не была недавно заперта, и мужчина первым вошёл во дворик. Дождавшись, когда Фели остановится рядом, он потянул на себя входную дверь. Та распахнулась легко и бесшумно, будто не выглядела потрёпанной временем и солёным, сухим ветром.
Внутри царила та же глухая темнота, вызывавшая лишь опасения и тревогу. Бо вдохнул воздух, в котором ему почудились знакомые нотки, чуть успокоившие спасительную вечную настороженность, и шагнул внутрь. Под ногами он почувствовал крепкие, прочные доски, скрытые тонким придверным ковриком. В спину ему дышала Феличе, которой не терпелось попасть внутрь, всё узнать, всё выведать и понять. Лишь её любопытство мешало ему развернуться и уйти из подозрительного дома. Он сделал ещё шаг, позволяя ей войти следом.
Закрывайте дверь, – тот же надтреснутый голос звучал совсем рядом. Фели послушно исполнила требование хозяина дома, и как только язычок замка вошёл в паз, дом озарился изнутри мягким светом приглушённых светильников.
Перед ними, кутаясь в вязанную шаль, накинутую поверх домашнего платья, стояла невысокая, полноватая женщина. Ей можно было дать и сорок, и тридцать лет. И сто. Гладкая кожа лица контрастировала с морщинками у губ и глаз. Медно-рыжие, со слабой проседью волосы едва достигали плеч и чуть вились на концах, будто она недавно вышла из ванны. Узкие губы, чуть заострённый носик и серо-зелёные, уставшие глаза за очками в тонкой оправе тоже не имели возраста.
Бо, не скрываясь, облегчённо выдохнул и убрал руку с ножа. Феличе, оттолкнув его, бросилась женщине на шею.
Танила! Тётушка Танила! Что ты тут делаешь? А дома знают? Ты нас ждала, да? А почему ждала? А что у тебя с голосом?
Успокойся, задавишь, – приобнимая беснующуюся от радости женщину, ответила та. – И не липни – вас отмывать надо, вы оба воняете!
Чем? – надулась Фели.
Морем, кровью и грязью. Как обычно. Ну, чего встал, Бычок? – Танила с незлой усмешкой посмотрела на Бо. – Тебя тоже обнять, или обойдёмся без лишних соплей?
Я бы рад, да ты первая меня прибьёшь, – он поклонился ей, а потом, подойдя, бережно поцеловал руку. Тонкие пальцы с нежной кожей и возрастными, присущими пожилым женщинам, костяшками, пахли солью и холодным камнем. Мужчина только успел прикоснуться губами к ладони женщины, как Танила проворно выдернула руку. Широкий золотой браслет, обхватывающий её запястье, мелькнул перед глазами Бо, едва не задев его по носу.
Ну, всё, хватит нежностей. Идите и отмывайтесь – такой грязи я в своей халупе не потерплю.
Но нас же ты пустила, – немного мрачно хмыкнул Бо. Значит, Танила…
* * * * * * *
В первый раз Марта поняла смысл выражения «нежная ночь». Прохладный ветер нёс невообразимую смесь ароматов, не такую яркую, как днём, но не потерявшую силы за прозрачностью ночного воздуха. И звёзды – россыпь искр на небе, окруживших серп растущей луны.
Она сидела на стуле у подоконника и смотрела, вглядывалась изо всех сил в эту тихую, тёмную бесконечность. На маяке горел огонь и его свет не разрезал, а словно раздвигал в стороны сентябрьскую мглу. Марта могла поклясться, что ей были слышны перешёптывания морских волн на берегу и чудилось, что в луче света вот-вот появится каравелла, а ещё лучше бриг19. Никакие храбрые капитаны или отважные первооткрыватели не вставали перед внутренним взором Марты. Только корабль – изящный, лёгкий, расправивший паруса-крылья и неспешно идущий по тёмной морской воде. В памяти то и дело начинала звучать песня, спетая Лино, и ей хотелось ещё раз услышать её наяву. Даже не ещё раз, а сейчас, в сию же минуту. Всё-таки в серенадах было что-то стоящее, полное настоящей романтики, не испорченной современной пошлостью. В голову, при появлении ключевого определения «пошлость», тут же полезли воспоминания, принесшие с собой ещё и угрызения совести. Ни отупляюшей работы, ни Интернета, забитого бесполезной и гипнотизирующей информацией, сейчас не было, и волна сожаления о совершённых ошибках и их последствиях грозила захлестнуть Марту. Снова самобичевание и осознание своего ничтожества?! Снова реветь в подушку и грызть наволочку, пытаясь заглушить желание напиться и забыть?!
Едва не зарычав, Марта вскочила и бросилась к сложенной на комоде одежде. Бриджи и футболку, в которых она проделала весь путь и долго отстирывала от последствий путешествия в виде пятен кофе, запаха тела и непередаваемого аромата дрянной еды в аэропорту, тёплый ветер Марасы высушил быстро. Надевать грязное платье, едва не ставшее для неё погребальным саваном, к счастью, не было нужды. К тому же бежать от мыслей и прошлого надо было в кедах, а не порванных сандалиях! Быстро одевшись, Марта зажала обувь в руках и, осторожно ступая, направилась к выходу. Несмотря на то, что лестница под её ногами выдала скрипучую руладу, а резное трюмо в темноте коварно бросилось под ноги и громыхнуло не хуже взрыва, никого ночной демарш не разбудил. Осторожно закрыв за собою дверь, Марта обулась на крыльце и поспешила подальше от дома. Пусть спят, пусть видят свои счастливые сны.
Она бодро шагала по тропинке, подставляя лицо лёгкому ветерку. Ночную тьму разгоняли свет луны и сияние звёзд, проблемы и домыслы остались у раскрытого окна, и Марта уже думать забыла про слова Регины. Свернув с тропинки, она проходила то мимо высаженных рядами кипарисов, то вдоль небольшого виноградника, то продиралась сквозь неизвестно как оказавшиеся на её пути заросли каких-то колючих кустарников. Она не сомневалась, что найдёт обратную дорогу – остров небольшой, у неё было мало шансов потеряться на нём – и поэтому Марта даже не задумывалась о выбранном направлении. Прямо, прямо, тут захотелось свернуть направо, потом опять направо, а у старого бука – налево.
Марта остановилась лишь когда вышла из тени апельсиновой рощицы на открытое, ровное место. В тридцати шагах от неё земля резко обрывалась вниз, и на самом краю, под серебристым светом, сидел человек. Марта ойкнула и собралась спрятаться за дерево, но весёлый звонкий голос остановил её.
Не уходите! – немецкий звучал гладко, словно родной, почти без акцента. – Лучше посмотрите на борьбу долга и глупости! Ну, не дурак ли? – не оборачиваясь, человек махнул рукой в сторону обрыва.
Кто… дурак? – Марта осторожно шагнула вперёд, внимательно следя за мужской спиной. Это Этьен или Венсан? Или Анри, папаша счастливого жениха?
Мой отец!
Кто? – она подошла почти вплотную к сидящему на обрыве человеку. В ясном свете луны Марта, наконец, разглядела его. Это был кто-то чужой… Марта отшатнулась и едва не бросилась прочь.
Правила поведения приличных женщин – не говорить с незнакомцами, не улыбаться чужим шуткам, не выходить замуж на четвёртый день знакомства, да… Но незнакомец, словно уловив этот всплеск страха и паники, повернулся к ней и, глядя снизу-вверх, улыбнулся. Худощавый, жилистый, с взъерошенными ветром волосами, которые достигали плеч и отливали медью даже в темноте, он вновь вызвал в Марте страх. Отчётливый, понятный ей самой, но потому ещё более сильный. Она уже шагнула прочь, но снизу, с моря, донёсся голос Лино. Заглушаемый расстоянием и шумом моря, он был всё равно узнаваем.