43. Я был у неё первым! Пару ночей я лазил к ней в комнату, а на третью не пришёл – увлёкся другой, рыженькой и грудастой. Об этом узнали, девочку выгнали с места, она не смогла найти работу в городе и вернулась в свою деревню, откуда приехала. Она так и не вышла замуж, умерла в тридцать лет, в нищете и голоде. Я отвратителен, да?
Да… – выдохнула Марта.
Однажды я шёл близ перевала Вальпарола и остановился на ночлег возле дороги. У меня была бутылка вина, хлеб и немного утятины. Через полчаса с другой стороны к моему костру подошло несколько человек. Они обрадовались и костру, и еде, и вину, а мне – нет. Незадолго до рассвета, когда я пришёл в себя и выполз из кустов, а они так кстати спали все крепким сном, довольные и сытые… Я перерезал им горла, bella signora. И пошёл дальше, своим путём. Не спать же рядом с трупами. Я ужасен, да?
Да.
Когда моей Феличе было совсем немножко лет… Нет, когда она была ещё более юна и глупа, чем сейчас, мы поплыли в город – все вместе! Даже Дэй, а ведь он терпеть не может покидать остров. Мы поели в каком-то трактире, где ужасно воняло пережаренным луком и сгоревшей патокой, дети посмотрели на проплывающие корабли, на то, как они отходят от причала и исчезают, тают в морском мареве… Дэй предрекал всем экипажам смерть от заразы, полученной в местных борделях, а Бо успокаивал Феличе, убеждая её, что все моряки обязательно вернутся домой живыми. Они по очереди играли на улице в шахматы с каким-то стариком, и тот пытался всех напоить «забродившим компотом», который бил по мозгам сильнее, чем граппа. Затем мальчишки купили старые пистолеты, и младший долго пускал на них слюни, а Феличе заполучила жёлтое платье. О, как она его хотела! Она не клянчила, я сам понял, как оно ей нравится. Феличе вышла из магазина прямо в нём, и она сияла, как полуденное солнце! Солнце, грызущее сладкие орешки… Мы дошли до монастырского сада, и пока я слушал рассуждения мальчишек о том, кто был лучшим мореходом – Фрэнсис Дрейк44 или Уильям Дампир45 – она пропала. Только орешки на дороге… Я бросился в один переулок, в другой… Мальчишки сидели возле аптеки, где братия торговала сушёными сорняками, и играли с ними в баккару на деньги, а я бегал один, сломя голову, по всему кварталу! Мне было страшно признаться собственным сыновьям, что я позволил моей Феличе потеряться. И через двадцать минут я нашёл её… – тяжёлое дыхание Лино перемежалось хрипами, и на лицо Марте одна за другой падали тяжёлые капли. Она почти не дышала, слушая его голос, представляя, как отец в панике бегает, разыскивая свою дочь, как ищет яркое жёлтое платье и не находит! – Двое… один зажимал ей рот, не давая кричать, и я помню её огромные, стеклянные от слёз глаза… А другой задирал платье… На Феличе… Мы уехали на остров сразу же. Она спала два дня и почти всё забыла. Просто злые дяди пытались её украсть. Мне потом долго снилось, что я не успел. Мне не снилась кровь, mia bambina. Мне не снились их лица или глаза… Весь кошмар заключался в том, что я не успел. Одному, что держал, я отрезал пальцы. Второму – руки по локоть. Я зажимал им рты, хотя они и так были без сознания, и резал. И ещё кое-что отсек… Они остались живы, я не дал им умереть, – он тихо захрипел, и Марта не сразу поняла, что Лино так смеётся. – Феличе так бесится, что её никуда не отпускают одну! А жёлтое платье я выбросил в море… Я омерзителен, да?
Да. И вы хороший отец…
Я ужасный, подлый, мерзкий человек, bella Марта!
Вы хороший отец.
Я соблазнитель, клятвопреступник, убийца, предатель и эгоист.
Вы хороший отец! – она едва не сорвалась на крик. Да, хороший отец. А Здислав Ожешко – хороший человек, и… никакой отец. Он им никогда и не был. Он не бил Марту и Сандру, не издевался над ними, не третировал и не унижал. Он не давил на них, решая судьбу – выбор института, друзей, увлечений и образа жизни всегда был открыт для дочерей. Нет. Пан Ожешко самым банальным образом не замечал их. Потому что с маленькими девочками не о чем говорить. С подростками – тем более. А став взрослыми, они уже не захотели говорить сами. Не о чем!
По лицу Марты текли слёзы, смывая с кожи кровь Лоренцо Энио Лино. Фрау Риккерт не смела произнести ни слова. Она лежала, глядя перед собой, на вырисовывающееся в темноте лицо мужчины. Почти неразличимое, застывшее неподвижной маской, оно некоторыми моментами казалось ей лицом трупа.
Синьор Лино, – тихо позвала Марта.
По внутренним часам прошло не меньше часа тишины. А он всё держал камни, спасая её и себя. Он был жив, иначе руки и ноги перестали бы слушаться его, он был в сознании, потому что изредка тихо ругался, но… Марте было страшно. Страх и вина волнами захлёстывали её, не оставляя места для других чувств. Наврал он ей, или действительно «исповедался» в некоторых из свершённых злодеяний? И зачем? Если он так верит в то, что Дэй их откопает, то зачем рассказывать о подобных делах незнакомой, чужой женщине, виновной в том, что их заживо погребло в каверне?! – Синьор?
Он заговорил сиплым шёпотом, размеренно и тихо, стараясь, чтобы Марта услышала его. Услышала и поняла.
Как усыпить в груди былого угрызенья?
Они копошатся, и вьются, и ползут, –
Так черви точат труп, не зная сожаленья,
Так гусеницы дуб грызут!
Как усыпить в груди былого угрызенья?
Его голос то пропадал, то появлялся. Он хрипел, иногда срываясь на невнятное бормотанье, но Марта, не смея выдохнуть, слышала его. Ещё жив!
Где утопить врага: в вине, в любовном зелье,
Исконного врага больной души моей?
Душой развратною он погружен в похмелье,
Неутомим, как муравей.
Где утопить его: в вине, в любовном зелье?46
Лоренцо часто и поверхностно задышал, словно не в силах выровнять дыхание, а потом просипел.
Говорите, Марта. Не молчите, я вас прошу. Только не надо тишины. E'dolorosamente47!
Я… Я несколько раз воровала в «Кауфланде48». Косметичка, т-трусы, яблоко. И банка пива. Я курила тайком от родителей и меня учил ругаться матом Йозеф Шергофф, такой ветхий и старый… я всегда была уверена в том, что он – бывший наци. За это я приносила ему хлеб из пекарни и позволяла шлёпать себя по заднице раз в день. Я таскала у мамы деньги из кошелька, а один раз мы с Сандрой стащили у отца сто евро, мне было двенадцать, а ей – четырнадцать. Это было перед Рождеством. Он ничего не подарил нам на дни рождения, и мы сами купили себе подарки, – зажмурив глаза, Марта продолжила прерванную час назад «исповедь». – После семнадцати я часто напивалась, ходила в колледж с диким похмельем и таскала из шкафа ликёр, чтобы привести себя в порядок. Мне это казалось весёлым, и я ни о чём не думала. В двадцать три года, когда я готовила выпускной проект, я познакомилась с Кифером Риккертом…
Они были знакомы всего четыре дня. Пышненькая, длинноволосая девица, не расстающаяся с лёгким лагером или «Рислингом» и скептической усмешкой на подкрашенных губах – и высокий, крепко сложенный парень с кучей друзей, предпочитающий классический «Егермейстер», а из пива признающий лишь горький и крепкий портер. Они были разные, но исключительно внешне. Внутри оба – как и все остальные – были одинаковыми. Только-только вырвавшиеся из подросткового возраста молодые люди, горящие желанием что-то кому-то доказать, и не важно, что и кому. Это был последний вопрос в списке интересующих их вещей.
Марта никогда не лезла на первые места и в главные роли. Ей нравилось наблюдать и отвешивать саркастические замечания, от которых сгибалась от хохота половина её компании. От неё пахло ванилью или тмином, а в сумке всегда было что-то вкусное, вызывающее обильно слюноотделение у вечно голодных парней.
Громкий, ведущий всех за собой, то в парк, то в клуб, то в бар Кифер, открыто улыбающийся миру и готовый спорить до хрипоты с полицейскими, недовольными их поведением. Он из собственного кармана оплачивал выписываемые друзьям штрафы и с лёгким презрением говорил о том, что деньги – мусор.
Они встретились на концерте в «Das Ding» – клубе, где основными посетителями были как раз студенты. Своеобразный «Латинский квартал» Кёльна притягивал к себе молодёжь из всех слоёв общества, независимо от выбранной популярной культуры. В темноте, где танцевали и пили, веселились и орали песни, это всё было не существенно. Пытаясь докричаться до бармена, занятого другими посетителями клуба, Кифер заметил стеснительную пухляшку, неловко машущую мятой купюрой в один евро в надежде взять ещё один коктейль «Ром-Кола». Глядя на неё, он вспомнил старые фильмы, которые смотрела его бабушка – про миленьких ухоженных фрау, приличных до умопомрачения, носящих перчатки и сложные прически, и даже куривших только через мундштук. А Марта, заметив его интерес, тут же попыталась скрыться в толпе, оставив попытки получить вожделенный стакан. И Кифер зачем-то ринулся за ней.
Они напились как поросята, болтая всю ночь о важных и абсолютно бесполезных вещах, почему-то безумно доверяя друг-другу, и утром проснулись на лавке в сквере, где в обнимку проспали всё утро. Марта пропустила визит к куратору проекта, Кифер – работу. Оба были помятые, источающие перегар и… восторг. Марта, и Кифер были солидарны в том, что раз их знакомство было более чем бурным, то «первое свидание» должно проходить по классическому «мещанскому» сценарию.
Они добрели до квартиры приятеля Кифера, где смогли вернуть себе человеческий вид, а потом отправились бродить по Кёльну – сад Штадтгартен, церковь Святого Мартина у рыбного рынка, где оба выяснили, что обоим нравится писатель Джордж Мартин, а в детстве они одинаково завидовали летающему скейтборду Марти МакФлая. Они попытались купить билеты в музей Вальрафа-Рихарца