Здесь не было никогда такой женщины. Забирай свои серьги, забирай свою сестру и уходите отсюда.
Ответ Стево был окончательным и больше всего напоминал приговор самому себе. Бо пощадил бы их. Пожалел, как жалеют слабых и немощных, но они упустили свой шанс. Наверное, ему хватит и одного человека для ответа на вопрос. Протянув руку за спину, Бо вытянул чинкуэду. Раздались смешки и выкрики, полные советов куда и как он может засунуть свою палку. Кричавшая до этого женщина зашлась грязной бранью, перемежающейся плачем. За этим гамом он безошибочно распознал щелчки кнопочных ножей. Ну да – их двое, всего лишь двое. И маленькая демонстрация Фели вряд ли напугала цыган. О, они наверняка видели много странного и пугающего, и слухи о настоящих цыганских проклятьях не были выдумкой. Но они должны были хотя бы задуматься! Один орёт, срывая мясо с рук, другая, с обожжённой головой, уже и не хрюкает. О чём это говорит? О том, что чужаков надо было или убивать сразу, или сдаваться. Но они сделали ни того, ни другого и теперь всего лишь галдели, боясь дотронуться, запугивали и визжали. Как чайки.
Вот поэтому, Феличе, наш отец и не любит берег.
Ой, ты назвал папу «отцом»! – она засмеялась. – Наконец-то!
Ну, у меня некоторое предубеждение к слову «папа».
Хватит, – баро сжал зубы, с ненавистью глядя на чужаков. К цыганам, бывало, приходили со странными просьбами, требованиями, предложениями… Иногда чужаки бывали интересны, иногда – опасны. Кто-то даже мог сотворить то, что выходило за грань возможностей обычных гадже! Таких приходилось слушать. Этих же надо было гнать после первого же произнесённого слова. – Убирайтесь отсюда или… – Что «или» Стево не успел договорить – та самая цыганка, что пыталась его остановить тогда, когда это не было нужно, снова напомнила о себе. Воспользовавшись тем, что Бо ненадолго отпустил руку Феличе, она вцепилась в волосы пришлой шувани и рванула её на себя. Один удар, усиленный не столько умением, сколько массой тела – и Фели уже стояла на коленях, пачкаясь в земле. Толстые пальцы, пахнущие чесноком и мукой, обхватывали точёный подбородок, запрокидывая назад голову, а у шеи тускло и устало дрожал короткий, с виду кухонный, нож. Цыганке самой было страшно, но она, трясясь всем телом, пыталась угрожать проклятой шувани.
Не советую, – тихо и зло произнёс Бо, глядя на это. Его Фели стояла униженная, в грязи, с ножом у горла, и визгливая старая баба намеревалась её зарезать.
Бросай свой нож. Убирайся отсюда! – стараясь заглушить наглостью свой страх, цыганка то и дело дёргала Феличе за волосы, всё крепче и крепче сжимая в кулаке густые тёмные пряди. Её голос дрожал, в нём прорывались визгливые нотки, но это было не важно. Бо не смотрел на неё – он вглядывался в круглые от изумления глаза сестры, ожидая, когда та вновь начнёт разумно мыслить. И она наконец-то справилась с охватившим её ступором; в лазурно-бирюзовых глазах, сменяя друг друга, промелькнули страх, омерзение, гнев и… спокойная решительность. Она медленно, с лёгкой полуулыбкой, закрыла глаза. Зачем вырываться и спасаться, зачем хватать окровавленными пальцами сдерживающие руки? Это лишь усилит сумятицу и продолжит вопли «птичьего базара». Всего минута замешательства табора – что она даст Бо? Он и без этого справится, уж она-то знала. Вынутая им чинкуэда не была угрозой – лишь предупреждением. Ему не вняли, значит предупреждение обязано было стать наказанием. А наказание за отказ отвечать на поставленный вопрос должно было быть соразмерным. Теперь же, когда она могла помочь, сменить причины и усилить последствия, Фели не собиралась спасаться. Пусть.
Пхагэл тут о дэл, джювлы61, – громко, с нескрываемой радостью произнесла она. Старое, самое мерзкое проклятье на родном языке вызвало тот самый эффект, на который надеялась Феличе – ей перерезали горло.
Горячая, исходящая паром кровь полилась из разреза, орошая землю, попадая на унизанные золотом пальцы цыганки. Та закричала, отшатываясь и выпуская свою жертву. Даже не пытаясь зажать рану, Фели повалилась на бок, не отрывая взгляда от Бо. Она всё сделала правильно.
Цыгане, доселе подбадривавшие толстуху, заткнулись, и в вязкой тишине, в которой не было слышно ни птиц, ни шелеста ветвей, ни дыхания, Бо негромко сказал:
Велика и очевидна.
Он шагнул вперёд, преодолевая одним движением несколько метров, и плашмя обрушил чинкуэду на голову Баро. Вслед за этим, мгновенно, пришёл оглушающий ор. Цыгане набросились на него толпой, разом, собираясь то ли задавить, то ли разорвать на куски. И никто уже не смотрел в сторону мёртвой женщины и не видел, как её убийца с визгом и руганью пыталась оттереть с ладоней жгущую кожу кровь, ещё больше размазывая тёмно-багровые, густые капли. На них едва не наступали, пытаясь добраться до общей свалки, но что-то заставляло всех обходить два тела – неподвижное и орущее. Через несколько минут Феличе шевельнулась, оперлась руками о землю и медленно поднялась. Пользуясь общим безумием, она подошла к орущей толстухе и пнула её испачканной в земле кроссовкой. Цыганка наконец прекратила орать и замерла, с ужасом глядя на подошедшую к ней женщину. Убитую ею и всё равно живую.
Фели приложила ладони к своему горлу и кровь, что медленно вытекала из глубокой раны, тут же устремилась обратно. Она не оставляла на смуглой коже даже разводов – плотная, как ртуть, кровь возвращалась в тело. Феличе очень не любила пачкать свою одежду и ходить грязной. Цыганка, не смея отвести взгляда, молча смотрела на чужую женщину и лишь открывала беззвучно рот, глядя за путешествиями крови наружу и обратно. А потом Феличе, оставив тёмные пятна на ладонях, с размаху отвесила цыганке оплеуху, опечатав свои пальцы на дряблой щеке. Вскрикнув, она упала на землю и с воем схватилась за лицо. Цветастая юбка задралась, обнажая распухшие ноги в рваных шерстяных носках. Фели скривилась от усилившегося запаха и, никем не замечаемая, схватила женщину за руку и потащила в сторону, чтобы её «добычу» не затоптали свои же.
Периодически поднимая голову, она следила за общей свалкой над телом баро. Крики и визги, ругань и проклятия висели над табором, а общий запах страха перебивал теперь один – запах крови. Она оттащила свою ношу почти к краю табора, оставив лежать под ободранным краснотычинником. Порыскав вокруг, женщина отвязала от дерева наиболее чистую верёвку, прошлась по скинутому на землю белью, и добротно, стараясь как можно туже затягивать узлы, связала цыганку. Аккуратный бант с ровными кончиками стал завершением её трудов. Покосившись на лицо с ободранной щекой, облепленное землёй и листьями, Фели брезгливо отвернулась. Сама заслужила – нечего было ей в глаза своими пальцами тыкать.
Не решившись присесть на грязную землю под деревьями, куда, возможно, справляли малую нужду не обременённые понятием «уборная» цыгане, Феличе принялась нетерпеливо метаться, нервно поглядывая в сторону вопящей мешанины из тел. Затем ей это надоело, и она вздумала исследовать окраину табора. Старые палатки, тюки с разноцветным тряпьём, надеваемым во время фестивалей и праздников, запасы еды в полиэтиленовых мешках, где консервы валялись вперемешку с фруктами, засоленное мясо в верёвочных оплётках, в которое она едва не врезалась головой… Отойдя шагов на десять от крайнего кострища Фели едва не провалилась в неглубокую ямку, заботливо прикрытую старой рубашкой – судя по вони, это был эквивалент биотуалета. Зажав нос, она с нервным писком бросилась бежать обратно и больше исследовать территорию не решалась.
Она стояла, наблюдая за своим братом. За тем, как он рубит и колет, как мечется по табору, догоняя пытавшихся сбежать. Быстрый, злой. Фели видела его лицо – ей даже не надо было напрягать особо зрение, что различать безумную радость в его глазах. Ни одного лишнего движения, ни одного промаха или скользящего удара. Он бил наверняка, оглушая или лишая жизни быстро и точно. Бо не сражался. Он убивал. Устранял помеху.
Склонив голову набок, Фели задумчиво следила за ним, пытаясь понять – почему цыгане так слабо сопротивляются. Почему не нападают больше скопом, а только по двое-трое, и убегают не в лес, не к дороге, а стремятся забиться в свои палатки. Как глупые дети, которые думают, что под одеялом подкроватный монстр не достанет их. Она читала о нём в детской книжке, которую ей не дали купить. А ведь она была тонкая, с картинками и крупными буквами! Хорошенькая, милая книжица. А Феличе потом долго искала подкроватного монстра, и дома, и в гостиницах, пытаясь понять, что это за штука. Так и не нашла… Наверное, их видели только дети и глупцы.
Постепенно Фели перестала замечать разгромленный табор и обвешанные тряпьём деревья, крики и стоны уже не достигали её ушей. Она погрузилась в воспоминания, мысленно возвращаясь в свою комнату, к вместительным резным шкафам, набитым одеждой, к большим окнам и зеркалам, к шкатулкам с блестящими сокровищами. Вспомнила, как скрипит дверь на кухню, как поют ступеньки под ногами, когда она идёт наверх. Перед ней, как наяву, шумело ночное море и мелькал яркий белый луч маяка, изредка выхватывающий силуэты кораблей. Ночи сливались в одну, и казалось, что корабли следуют один за другим, тая в свете маяка подобно призрачному каравану. Покрытая снегом «Бельжика»62, «Ингерманланд»63 с порванными парусами, страшная «Медуза»64, от вида которой кровь застывала в венах… И прекрасные, строгие линии «Нуэстра Сеньора де Аточа»65, сияющие золотом даже в штормовой мгле. Силуэты кораблей сливались воедино, они покидали свет маяка, обретали плоть, но лишь для того, чтобы их поглотило море, становящееся то небом, то сине-чёрным полем, полным белых цветов. И приятные фантазии несли Феличе дальше, уводя прочь от воняющей стоянки, от воплей и стонов.