Резкая, грубая пощёчина вырвала её из странных то ли воспоминаний, то ли грёз, в которых она, блуждая по недрам затопленного фрегата, почему-то видела небо и слышала музыку маленького оркестра, игравшего когда-то в чикагском ресторане. Она видела смеющегося Дэинаи и никак не могла разглядеть лицо отца – он явно был чем-то недоволен и что-то сердито втолковывал ей на старом испанском диалекте, непонятном и грубом
Зачем? – обиженно спросила Фели, потирая щёку.
Нашла время мечтать! – рыкнул на неё Бо и хорошенько тряханул. От внезапной болтанки Феличе окончательно избавилась от грёз и наконец огляделась. Табор был мёртв и тих. Только связанная толстуха что-то мычала рядом, да приволочённый за ногу баро тихо стонал, приходя в себя. – Мне не доставляет удовольствие бить тебя по лицу, но это единственный известный мне способ приведения женщин в порядок. Электрошок, к сожалению, вызывает у тебя приступ ненормального смеха, – Бо огрызался и явно был зол. Феличе виновато всхлипнула и несмело подняла на него полный сожаления взгляд.
Рубашка была порвана в клочья, брюки превратились в грязную тряпку, а с заброшенной на плечо чинкуэды стекали, медленно и не торопясь, тёмные капли.
Ты ранен?!
Не важно, – Бо тряхнул измазанными в бурой грязи волосами и ткнул клинком в сторону баро. – Сейчас пообщаемся и пойдём отмываться. Куда не влезем – везде грязь и вонь! Кажется, я измазался так, что и сам начинаю вонять! – он говорил уже спокойно, терпеливо и немного ласково. Даже следующий вопрос он задал с весёлым любопытством, а не недовольством: – И зачем ты связала эту крикливую дуру?
А вдруг она что-то знает? Она ведь посмела кричать на главного цыгана!
И одного бы «языка» хватило, зря, что ли, я плашмя его бил? Ну, да ладно, раз тебе так так захотелось. Чёрт с ними. Их двое, нас двое… Пусть будет симметрия.
Бо не стал связывать Стево или пытаться как-то удержать его, пока баро приходил в себя и осматривался. Это было излишним.
Ты убил всех… всех! Из-за серёжек? – пустой взгляд цыгана скользил по уничтоженному табору, по разбросанным телам, смятым палаткам… Он не верил в то, что видел. Не хотел.
Нет. Серьги почти не при чём. Это был всего лишь повод, чтобы прийти к вам, – Бо покачал головой и продолжил рыться в запасах цыган, вытаскивая запакованные бутылки с водой. – Элементарно созданный повод. А убил их всех я за свою сестру, – он мотнул головой в сторону целой и невредимой Феличе, что скромно сидела в стороне и ковыряла прутиком землю.
Убил всю мою семью…
Не всю – толстуху с тремя золотыми зубами моя милая сестрёнка спасла. Хотя, по моему личному мнению, именно её-то и надо было прирезать. Зуб за зуб, горло за горло. Это талион, Стево, закон равного возмездия.
Ты убил моих детей.
Убил, – вскрыв первую бутылку, Бо начал отмывать клинок. – Второй раз за сутки… Второй! А ведь я не пачкал его годами, – он говорил негромко и неспешно, как раньше. Исчезла бешеная, радостная ярость, что недавно владела им, и теперь Феличе видела того самого прежнего Бо, к которому она привыкла. – Тренировался почти каждый день, по несколько часов, но не использовал. А вот ты и грязнозадые детишки заставили. И всё по вине красноволосой стервы… А ведь я поначалу спрашивал тебя, по-хорошему спрашивал, Стево! Но ты решил, что тайна важнее жизни, и твои недалёкие соплеменники тебя поддержали. Вы как шакалы – вас много, нас только двое, так зачем разговаривать с проклятыми гадже? Моя Феличе показала тебе – разговаривать с нами надо. Можно даже не особо вежливо, но надо! И даже после того, как твоя «милая Шофранка» сдохла, ты не решился открыть рот. Мне не понятно, почему чужая женщина тебе дороже собственной семьи? Ведь именно благодаря твоему упорству и бессмысленной верности ты всё потерял, – Бо вытряс из бутылки остатки воды, отбросил пустую тару и взял следующую. – Теперь у тебя есть следующий выбор – ответить на мои вопросы и получить шанс похоронить своих людей по обычаю, или умереть, будучи утопленным в выгребной яме. Чинкуэду я почти отмыл, и пачкать ради тебя не буду. И ради этой мычащей скотины тоже. Так что яма, полная дерьма твоих сородичей, ждёт тебя и тихо булькает, – вторая пустая бутылка полетела в старую цыганку, воющую от страха и боли на обожжённых лице и руках.
Ты же нарочно всё сделал так, чтобы убить нас… Даже сестру свою не пожалел.
А я не вино сюда пришёл пить, и ты это видел с самого начала, – он провёл ладонью по клинку, размазывая чуть подкрашенную розовым воду, стряхнул и начал поливать снова.
Что именно ты хочешь знать? – сквозь зубы спросил Стево.
Я уже спрашивал – вспоминай, – Бо протянул Феличе чинкуэду и принялся раздеваться, сбрасывая на землю грязную, испорченную одежду. Нож, так и не вынутый из чехла, Бо кинул сестре на колени, всё остальное равнодушно швырнул в сторону дальних кустов.
Её зовут Марианна. Мы звали – Марийкой, – тяжело, через силу, заговорил цыган. Он не смотрел на Бо, на Феличе, нежно поглаживавшую отмытую чинкуэду, и даже на последнюю, выжившую цыганку не обращал внимания. Баро смотрел себе под ноги, на стоптанные ботинки, и говорил ровным, бесцветным голосом. – Она прибилась к нам во Франции, под Лионом, у деревушки Монтгали. Мальчишки увели пару овец на ужин, местным это не понравилось. Она появилась невесть откуда и вмешалась. Я не слышал такой чуши с тех пор, как моя сестра училась гадать. Марийка говорила про землю, про общую жизнь, про равенство и что-то ещё… Местные плюнули и ушли, велев нам убраться к утру. А эта дурочка… оказалось, что она говорила всерьёз. Она действительно верила в то, что несла. В то, что все мы свободны, должны любить друг друга и прощать. Утром увязалась за нами. И знаешь, гадже, с тех пор с нами была удача. Нас почти перестали гонять, дети меньше болели, и даже пограничники… Ну, что уж там, – Стево закашлялся. – Иногда Марийка пропадала – то на месяц, то на три. Обычно это случалось, когда у нас не было денег. Потом она возвращалась с огромной суммой и всё налаживалось. Мы не спрашивали, откуда она что берёт. Деньги есть и ладно. Жрёт мало, польза есть, за детьми присматривает, так пусть ходит следом. Всё своё отдавала, все вещи, кроме мелких подвесок из серебра и синих камней. Черген, наша прежняя шувани, заметила – как у Марийки появляются деньги, так пропадают подвески. А потом, через какое-то время, они находятся. И с каждым годом они и пропадали чаще, и возвращались, и Марийка становилась всё… Она не старела, гадже. А ведь шла за табором уже пятнадцать лет. И птицы… Они всегда были рядом. Марийка знала, где полиция, где есть брошенные участки или какая-нибудь ярмарка. Это приносило пользу! Наша шувани умерла два года назад и оставила после себя Марийку, ведь с той за нами начала следовать удача.
А полгода назад вы пришли в Сан-Эуфемию. И?
И после этого шувани ушла из табора. Сказала, что в море неподалёку живёт дьявол. Что там зло, которое ворует чужую свободу. Она ушла, сказала, чтобы в случае нужды мы просили помощи у птиц и… удача ушла с нею.
Ясно, – Бо, не стесняясь наготы, лил на себя одну бутылку воды за другой, смывая кровь и грязь. Чтобы не топтаться на земле, он бросил под ноги чью-то яркую, явно праздничную юбку, успевшую превратиться в мокрую бурую тряпку. – Ворует свободу… Тебе понравилась эта сказка, Фели?
Ты обещал мне другую, – она искоса посмотрела на него и продолжила колупать ногтем быка из красной эмали на оголовье клинка. – Эта – не интересная. Нет. И глупая. Она мне не нравится.
Ещё бы… Любители свободы, м-мать их, – Бо запрокинул голову и начал лить воду на лицо, отфыркиваясь и сплёвывая. – Нет её. Вообще нет. И не было никогда. А по поводу удачи, которую эта Марийка якобы вам принесла – когда она прибилась к табору, тогда ваше счастье и сдохло. Такие не приносят что-то задаром, а дают взаймы. Вот вы и заплатили по счетам. Ладно, надоело, – он встряхнулся всем телом, сбрасывая с себя брызги, кое-как втиснул мокрые ноги в ботинки и зашнуровался.
Так и пойдёшь голым?
Прикроюсь ножнами, – он хмыкнул, действительно надел на талию перевязь от чинкуэды и окликнул Фели. – Пошли.
А рюкзак? А ларец?!
Да плевать на него. Бери сумку и пойдём. Обойдёмся бумажками, – он кивнул ей, а потом повернулся к баро. – Живи как сможешь, дурак. И мой тебе совет – никогда не приближайся к морю.
Жить?! – Цыган резко вскинул голову и посмотрел на Бо полным ненависти взглядом. – Жить?!
Ну, уход за толпой калек и подтирание детских задниц тоже можно назвать жизнью. Хотя лично для меня бытовые заботы всегда были страшнее тюрьмы или устроенной по мою душу засады, – мужчина оскалился в самой мерзкой усмешке, на которую был способен. – Я не убиваю детей, не режу женщин. В отличие от вас. Я лишаю жизни убийц, отрубаю руки ворам, херы насильникам и языки лгунам. Так что займи себя оказанием первой помощи контуженным, побитым, помятым – в общем, таким как всегда – свои родным цыганам и цыганятам.
Ты же всех… – Стево пустым, ошарашенным взглядом осмотрел табор. Кое-где действительно стали слышны слабые стоны и заметны попытки некоторых цыган подняться. Бо и в самом деле не убивал. Он наказывал. – Ты соврал мне!
Ты тоже, когда на первый мой вопрос о Марийке заявил, что не знаешь такой женщины. Так что – ложь за ложь. Наказание за воровство. Наказание за мою сестру!
Джювлэ… – просипел Стево, с ненавистью глядя на Бо. – Ублюдок…
Посмотри на эту благодарность, Феличе! Я оставил в живых почти всех, избавившись лишь от нескольких насильников, «облагороженных» весьма мерзкими болезнями, и убийц. Ах, да, женщин, торгующих наркотой вместе с мужьями, я тоже убил, потому что от женщин в них мало что осталось! Но ведь они – не весь табор. Даже крестница баро всего лишь лишилась ушей, а её воздыхатель – правой руки! Я пощадил его детей и жён, только подправил длину пальцев самым вороватым и языки – самым крикливым. Впрочем, это я уже упоминал… А он – недоволен! Хотя ты знаешь, что я с радостью мог бы полностью избавить Калабрию от толпы вонючих недолюдей.