Ты делаешь её только лучше, – Лера отчаянно покраснела, произнося эти слова, и тут же отвернулась, чрезмерно увлечённо разглядывая паучка.
Лицо Игната страшно исказилось – дикая, эгоистичная радость и одновременная горечь создали ужасную маску. Глупая, глупая девочка! Как он мог отказать ей, как мог бросить ту, что сама тянулась к нему навстречу, что тратила на него всё своё время, читала для него, развлекала его, и рисовала – бесконечно рисовала, создавая то рождённые безумной фантазией образы, то лица давно умерших товарищей.
Почему именно к морю? Можно ведь просто уехать куда-нибудь на юг?
Помнишь, мы смотрели с тобой «Двадцать тысяч лье под водой»? – голос девушки звучал чуть глухо, словно каждый звук давался с трудом. – Капитан Немо сказал кое-что очень и очень правильное – «Море – это вечное движение и любовь, это вечная жизнь». Вот так, – явный подтекст заставил Леру вновь смутиться. – А ещё потому, что это будет очень далеко отсюда. А там, где далеко, там всегда нечто иное, другое. И я хочу увидеть и ощутить это другое вместе с тобой. Только вместе с тобой, и не иначе! – девушка с надеждой и ожиданием посмотрела на него, подаваясь вперёд. Их лица почти соприкасались, и призрак в этот момент казался настолько живым, что чудилось – ещё немного, и Лера ощутит на своей щеке его дыхание.
Хорошо, – Игнат кивнул, чувствуя себя побеждённым. Видят высшие силы, он пытался её переубедить. Пусть неискренне и не в полную силу, но ведь пытался! С другой стороны, это оказалось очень приятное поражение, согревающее настоящим, почти ощутимым теплом то, что было у него вместо души. – Пусть будет море. В конце концов, путь до Сочи я как-нибудь осилю. А теперь, Лерка-Валерка, пойдём домой – уже поздно, идти далеко, а завтра тебе опять на рынок.
Паучок, сидящий на спинке скамьи, долго смотрел вслед уходящей из сквера парочке. Если бы пауки имели возможность улыбаться, то он бы расплывался в широкой, счастливой улыбке.
* * * * * * *
Анри с раздражением захлопнул книгу, отбросил её в сторону и только тогда заметил, что в ванной комнате светло, что небольшое окошко, забранное вышитой шторкой, светится от падающих на него солнечных лучей, и утро уже давным-давно не просто наступило, но и расположилось со всеми удобствами. Со стоном размяв затёкшую спину, мужчина поспешил покинуть ванную комнату и вернуться под бочок к своей супруге.
На ходу он с лёгким раздражением вспоминал прочитанный кусок странной, мистической истории. Девочка, ставшая главной героиней повествования, была полной дурой! Так издеваться над родителями! Подумаешь, разок облажались. Так что теперь, вечно на них зуб точить? Да и стриптизёрша – это далеко не лучшая партия для сына, пусть даже речь идёт явно о бедном семействе, живущем на окраине одичавшей родины его любимой Лидочки.
Нет, родителей Леры ему было искренне жаль. Сын связался едва ли не с проституткой, да ещё и охраняет её по ночам, доченька влюбилась по уши в привидение и тихонько сходит с ума. И вообще – может, она действительно сошла с ума, и призрак – это всего лишь её галлюцинация? Тогда подвиг брата, спасшего сестрёнку от страшных психиатров, не больше, чем обычная глупость. Нет, детишкам, конечно же, надо давать свободу выбора и действий, но так-то зачем распоясываться? Вон, сестре Сандры, судя по всему, такую свободу дали, и что из этого вышло?
Укладываясь под одеяло, прижимаясь к жене, Анри с удовольствием подумал о том, что уж его-то сын подобных глупостей не делал и делать не будет никогда. А уж его невеста – тем более. Разумные, рациональные и практичные люди, ценящие своих родителей. А вся эта возвышенность и художественность, ранимые творческие души… Да к чёрту их, полоумных. В клинику, в одиночную палату. Ведь не даром замечено, что все гении страдают психическими расстройствами. Нормальные люди и без их «бесценных» творений проживут, будь то картинки, стишки или ещё какая глупость.
Четверг. Последний день
Над берегом чёрные луны,
и море в агатовом свете.
Вдогонку мне плачут
мои нерождённые дети.
Отец, не бросай нас, останься!
У младшего сложены руки…
Зрачки мои льются.
Поют петухи по округе.
А море вдали каменеет
под маской волнистого смеха.
Отец, не бросай нас!..
И розой
рассыпалось эхо.80
Странную парочку уже через полчаса подобрала машина. Открытый грузовик, перевозивший сено, остановился метрах в пятидесяти от них и замигал габаритными огнями. Дверь со стороны пассажирского сиденья открылась и из неё выглянул пожилой мужчина в клетчатой рубашке и потёртой панаме цвета хаки.
Ты где штаны потерял, сынок? – он насмешливо смотрел на голого Бо, прикрытого лишь ножнами с клинком. Впрочем, его взгляд то и дело перемещался на Фели, равнодушно оглядывавшую окрестности. Брат так и не рассказал ей сказку, и теперь она дулась.
Цыгане, – широко улыбнулся Бо, разводя руками. После этого ответа других вопросов по поводу внешнего вида не последовало.
Куда вам?
В Сан-Эуфемию.
Я еду в Фалерну, могу подбросить вас.
А это где? – торопливо и с надеждой спросила Фели. Она совершенно запуталась в направлениях и не понимала, где они находятся и куда им надо.
У побережья, на трассе Е-45. Оттуда до Сан-Эуфемии километров двенадцать, не больше. Вы там быстро на автобус сядете, они часто ходят. Если, конечно, полиция не словит, – он с усмешкой кивнул на голого Бо.
Отлично! – Феличе обрадованно запрыгала, от чего её сумка едва не сорвалась с плеча. В ней что-то подозрительно застучало и Бо искоса посмотрел на сестру.
Залезайте в кузов, – водитель скрылся в кабине предоставив подобранным попутчикам право самим, прыгая на колесо и цепляясь за борта, забираться внутрь. У Бо это получилось легко, Фели же, боясь порвать бриджи, никак не могла запрыгнуть на колесо. Наконец водителю это надоело и он, выйдя из машины, с добродушным смешком помог ей залезть внутрь. Подсадив прекрасную путницу, он не отказал себе в удовольствии мельком огладить соблазнительные ножки и, под возмущённый писк, скрылся в кабине. Грузовик пару раз фыркнул, встряхнулся, как старый, но ходкий мул, и тронулся с места.
Какое-то время они ехали почти в тишине. Феличе с восторгом копалась в сене, пересаживалась с одного тюка на другой, рассматривала старое дерево, дёргала за крепёжные ремни и наслаждалась столь необычной поездкой. Лёгкая тряска и возможность вывалиться за борт её не смущали. Она радостно смотрела на стройные ряды буков, растущую по обочине крупноплодную рябину, чьи ягоды напоминали мелкие яблочки, и кустики белого вереска, перемежающиеся олеандром. Яркая, насыщенная зелень нравилась ей куда больше людского скопища. Другое дело – в лесу и развлечений было мало, не то, что в центре Неаполя, куда она так и не попала. Наконец Феличе успокоилась и уселась напротив брата. Тот, развалившись морской звездой, смотрел в небо неотрывным, тяжёлым взглядом.
Ну, рассказывай, – она нетерпеливо посмотрела на него. – Ты обещал.
Сначала поведай мне, дорогая – что в твоей сумке?
Ну… – смутившись и покраснев, Фели начала дёргать оборки на блузке. – Там вино… апельсины помятые…
И ларец из моего рюкзака, который ты успела забрать, когда «на минуточку» отбежала в сторону. Я же сказал – к чёрту. Почему ты не послушалась?
А зачем им наши сокровища?! – тут же взвилась Феличе. – Зачем?
Затем. Ларец и всё его содержимое должно было остаться у цыган. Что бы им, разумеется, – в голосе брата послышалась дикая смесь сарказма и фальшивого сострадания, – было чем оплатить лечение сирых, калечных и убогих, ставших после моего вмешательства ещё более сирыми, калечными и убогими. И частично мёртвыми. Не говори мне, что ты за четыре с половиной минуты их всех прирезала.
Нет, – буркнула она. – Когда я вернулась, старый цыган звонил в скорую с какого-то древнего, огромного мобильного телефона с во-от такими кнопками… А вонючая тётка вырезала дёрн на том месте, где ты мылся. А надо дёрн срезать там, где они вообще стояли, или там, где воздухом подышали? Вот зачем такими мерзким людям наши драгоценности?!
Потому что я так сказал, – тихо ответил Бо, с нехорошим прищуром глядя на сестру. – Я так сказал, и ты обязана слушаться.
Прости, – она виновато вздохнула. Бо сердился, и хуже его тихого, проникновенного голоса было лишь одно – крик. Если он кричал, значит был рассержен донельзя, выведен из себя очередной выходкой Фели, и это значило, что ей надо как можно больше вести себя тише штиля и ниже ватерлинии. Подобное случалось всего пару раз, но она навсегда запомнила, насколько это страшно – рассерженный Бо. Но и его недовольного голоса Феличе хватило для того, чтобы понять свою оплошность. – Прости, Бо. Я была не права.
Не разочаровывай меня больше. Могла бы и догадаться, что Фетолло имели возможность заснять на камеру ноутбука то, как выглядит наш «улов». А от примелькавшихся камешков лучше избавиться и нет пути лучше, чем бросить их в таборе. А по поводу сказки… – мужчина замолчал, вглядываясь в поникшее и грустное лицо. Фели и так намучилась сегодня, зачем же ещё больше огорчать? – Ладно, слушай. В незапамятные времена, когда горы были ниже, солнце светило ярче, а людей было гораздо меньше, по земле ходил бродяга. Он был то там, то тут, скитался по дорогам, плавал по морям, петлял по бездорожью, лазал по скалам, блуждал по равнинам и нигде не задерживался. У него было много знакомых и не было друзей. У него была тысяча женщин, и он ни одну не любил, и не помнил ни одного имени. Ему всё было интересно, и он беспечно жил каждым мгновением, любя мир вокруг, себя самого и больше никого. Он жил так много лет, многое узнал, научился разным вещам и наукам, и совсем забыл про время. Шли годы, десятилетия, а он всё бродил и бродил, всегда возвращаясь к морю и от него же снова начиная свой путь. И однажды он, окольными путями направляясь в то место, что когда-то было ему домом, забрёл в Андалусию, что в Испании, и наткнулся на маленький городок Сетениль-де-лас-Бодегас